Она не видит солнечного света, не чувствует ветра на своей коже, потому что её мир — это сумерки. Глухие, кромешные сумерки, что скрывают тайны и секреты, которые она обязана разгадать.

— Я готов, — она повернулась и одобрительно — впервые за долгое время — окинула взглядом мою фигуру.

— А вы хорошо поработали, Курои, — сказала она. — Вы молодец.

— О чём вы?

— О вашей внешности, конечно, — взяв сумочку, она наконец спрятала пистолет, а взамен достала пудреницу с небольшим круглым зеркальцем и протянула мне. — Теперь вас точно никто не примет за МОЛОДОГО принца.

Мне понадобилось целых две минуты, чтобы рассмотреть себя по частям, а потом сложить картинку в голове. После этого я рассмеялся.

Неосознанно, инстинктивно, я придал себе черты, которые мечтал увидеть в зеркале. Никаких оттопыренных ушей. Никакого детского пушка на щеках. Мудрые взрослые глаза, высокие скулы, хорошо развитая нижняя челюсть.

Чёрные волосы зачёсаны назад и спускаются на плечи.

При известной доле воображения, в чертах этого лица чётко прослеживалось фамильное сходство с князем Соболевым.

И вовсе не потому что я занимал тело его внука… За всю свою жизнь я не встречал человека более благородного. Более целеустремлённого, сильного духом и честного.

Неудивительно, что даже подсознательно я стремился походить именно на него.

Всего лишь на один миг, на долю секунды мне стало жаль своего настоящего облика: синт-оболочки, оставленной на Ёшики.

Иногда я ею восхищался — настолько совершенной, гармоничной и удобной она была.

Временами ненавидел. За её уникальность, за то самое совершенство, доведённое до абсурда. И в то же время недоразвитую, ущербную из-за встроенных ограничителей.

В этом мире и в этом теле ничего такого не было. Не было катетера для введения питательного раствора. Не было порядкового номера на запястье. Маячка, благодаря которому Корпус всегда знал моё местоположение…

Приняв внешность взрослого Владимира Антоку, я стал тем, у кого есть своё место в жизни. Свои привилегии — и свои обязанности.

И самое главное: изменившись, я перестал чувствовать себя узурпатором. Тем, кто занял чужую оболочку.

— Идёмте, — дверь вагона наконец открылась и она легко шагнула на ярко освещенный перрон.

Я скользнул следом. Теперь я не стеснялся своего обтягивающего, как капроновый чулок, костюма.

Перрон ничем не отличался от того, где мы сели в поезд, и создавалось впечатление, что покатавшись, мы вернулись в ту же точку.

— Где мы? — голос не разнёсся гулко по пустому помещению — как этого следовало ожидать. Он словно растворился в сухом воздухе, затух, как волна на песке.

— Это… тоже тюрьма, — сказала Салтыкова. — Но только для преступников — магов. Идёмте. Вы должны кое-кого увидеть.

Шива, — моё сердце глухо забилось.