Безупречный господин на зимней дороге. Утренний мороз прихватывал края грязных луж. Объяснения пришлось отложить. За спиной Максима на телеге я увидел тело Шеховцева.

* * *Мы долго стоим, пропускаем мимо все новые и новые телеги. Спорим о том, что же делать с телом Шеховцева. Нам его не довезти. А если довезем, то что ждет нас там, в Новороссийске? Я это понимаю, но никак не могу согласиться оставить его здесь. Мне вспоминаются хищные птицы, столбиками сидящие в полях. Это глупо, почти по-детски. Я знаю, что мне придется уступить.

Мы оставляем Матвея Шеховцева в небольшой станице. Приземистая, придавленная небом белая церковь закрыта, вокруг бродит лохматый козел, наматывает на ограду толстую веревку. Больше никого – улицы пусты, никто не смотрит из-за ограды, никого нет на неширокой станичной площади, но Чекилев все-таки находит причта церкви, и мы договариваемся обо всем. Потом нагоняем колонну. Замыкающие, издалека увидев нас, конных с оружием, выкрикивают предупреждение. Узнав, успокаиваются. Пока мы ищем наше место в обозе, в веренице пеших, экипажей и авто, мелькают фартуки сестер, ставшие серыми от пыли, уставшие лица. Маленькие кадеты с их мешочками. Военные. Обыватели, их чемоданы и узлы. Я думаю о том, как же вышло так, что русские люди бегут от русских людей…

Глава двадцать третья

Новороссийск. День"

"Впереди, в низких голых горах, открывалась огромная бухта. У порта, где стояла масса кораблей, темнели корпуса цементного завода. Над ними кружил легкий самолет, потом он пропал из виду. Дунул местный норд-ост, ветер с плохой репутацией, который рвал из рук багаж, уносил шапки, хлопал брезентом грузовиков. Железнодорожные пути, ведущие к порту, были забиты вагонами, составами, толпящимися, чуть не налезающими друг на друга. В этом порту заканчивалось отступление армии, ставшее бегством.

Вокруг города бродили брошенные, растерянные кони. Стояли заросли колючего голого терна. В голове моей, как раздражающая муха, крутилась поговорка о том, что калач на терне не растет, которую я слышал как-то в Гниловской станице от казака. И не то что калачей – во всем городе не найти было обычного хлеба! Из любой точки города-порта торчала кирпичная масса зданий зерновых складов. Но зерна и муки не было, были только осенние мелкие, твердые, как морские камни, красноватые груши. Их продавали везде: на базаре и просто на углах улиц. Серые от солнца, с открытыми палисадниками, увитыми виноградом, улицы были пусты, как будто и не было никогда здесь людей. Все магазины – закрыты. Где висит замок, а где и хозяева прислонили к дверям доски, чем могли забили и завесили окна, витрины.

Людно только на главной улице – здесь внутри и около кофейни «Махно» плотно, пестро, нечисто.