На коленях — книга, но кажется, мысли Одри были далеки от истории, рассказанной известным романистом. Хмурилась, рассеянно глядя на дрожащий язычок пламени в лампе. Светлые волосы распущены и чуть влажные, на девушке лишь домашнее платье из тонкого трикотажа — светлое и легкое. Я не видел ее два месяца. Два проклятых месяца, каждую секунду которых я ощущал себя снова на той тропе за гранью. И это имя снова царапало мой разум, раз за разом, день за днем, не давая нормально жить. Я даже рад был бы вновь оказаться на Изнанке, надеясь, что это отвлечет меня, но и демоны, похоже, забыли обо мне.

Волосы Одри слегла отросли, но она была все такой же худой, как после десяти дней в Пустоши.

Я постоял, прислонившись спиной к стене, скрытый тенью. И все же она услышала. Или почувствовала. Обернулась испуганно, толстый талмуд упал с колен.

— Кто здесь? — она напряженно всматривалась во тьму, щуря серые глаза. Как кошка. Неуверенно переступила ногами. Нахмурилась.

— Лекс.

Даже не вопрос, утверждение… Я убрал занавес невидимости.

— Мне кажется, ты слегка задолжала мне, Одри.

Она дернулась, словно ее ударили. Прижала ладонь к груди, ловя воздух. Но в руки себя взяла быстро. Притворщица.

Как-то придушенно вздохнула, сжала горло. И тут же выпрямилась, откинула голову, сверля меня гневным взглядом. Бездна. Убью.

— Я тебе ничего не должна, — сказала она тихо, но твердо. — Я уже извинилась, Лекс. Я пыталась объяснить. Я надеялась, что ты…

— Пойму?

— Не важно, — она вновь тряхнула волосами. — Я не жду твоего понимания. Я знаю, что виновата. Но я не могу уже ничего исправить, не могу изменить! И… — она запнулась. — Как… как ты попал сюда? Как вошел?

Я не ответил.

— Ах, да, — скривилась она. — Никогда не приглашайте в свой дом чернокнижника. Как я могла забыть. Зачем ты пришел?

Я не ответил. Она сглотнула, но страха в глазах не было.

— Тебе лучше уйти, Лекс. И, пожалуйста, больше не…

Она захлебнулась, когда я оказался рядом, сжал ей горло. Наклонился, заглядывая в глаза. Потемневшие сейчас, гранитно-серые.

— Ты сегодня будешь очень хорошей девочкой, Одри. Очень послушной.

— Богиня! Да ты пьян! Отпусти меня! — голос все же дрогнул, сорвался, хотя я сжимал ей шею совсем немного, надавливая большим пальцем на гортань. Ослабил нажатие и провел, почти лаская. Одри замерла, напряженно глядя на меня. Зрачки расширились, заливая радужку тьмой, под моим пальцем стремительно бился ее пульс. И мне это нравилось. Мне безумно нравилось ощущать свои пальцы на ее шее, чувствовать ее волнение, напряжение, биение…

— Очень послушной, — продолжил я. Она глубоко вздохнула, закусила губу. Вырвалась. Впрочем, я и не держал. Смотрел, как она сжимает ладони, как нервничает, как боится и пытается не показать свой страх. Жалко ее не было. Совсем.