Леон посмотрел на друга, как на слабоумного, и крепко обнял его.

– Ерунды не говори. Мне и в голову прийти не могло, что ты кому-то такую кучу денег за мою смерть отвалишь – всегда был жмотом, ящик коньяка проигранного до сих пор не отдал!

У Гильдара облегченно опустились расправленные плечи, и он тоже похлопал друга по спине:

– Я уж не знаю, что говорить и думать, Леон. Вернулся в родной дом, а будто в стан к врагам незнакомым. Даже матушка смотрит на меня странно и то и дело слезу утирает. Диала писать перестала, должна была приехать давно – не приехала. Боялся, что и ты на меня, как на врага, смотреть станешь. А я тебе с пяти лет, как во дворце появился, больше, чем отцу приемному доверяю, тебе тогда четырнадцать было, и ты был мне как единственный старший брат."

"«Четырнадцать? То есть, сейчас Леону двадцать девять лет всего?! Выглядит он на пяток лет старше, – удивилась Лара. – Тяжеловесные черты лица и ответственная должность, похоже, так себя во внешности проявляют. А кронпринц сейчас всей мимикой и жестами демонстрирует растерянность и непонимание происходящего. Либо он гениальный актер (что вряд ли), либо в самом деле не при чем. Мне много проходимцев, лгунов и интриганов встречать приходилось, даже демон полного доверия так и не вызвал (встреться мне только, гад этакий!), так что Гильдара временно освобождаю от своих подозрений».

Мужчины расположились в креслах у окна, Лара подумала чуток и прыгнула на колени к Гильдару: хоть и был у них конфликт раньше, но ему сейчас поддержка нужна. Принц отказываться от дружеской поддержки не стал, погладил кошку, шейку почесал. Леон улыбнулся:

– Видишь, не все о тебе плохо думают, Кошка тебя невиновным признала, а она животинка жутко умная. Ты показания того заказчика, что деньги стрелку передал, слышал? Кто, вообще, его допрашивал? Могли его во время допроса пытками заставить нужные кому-то лживые признания сделать?

– Этим делом с самого начала занималась королевская тайная сыскная служба, в ней все люди – проверенные верные сторонники Варта и подделывать показания не стали бы. На первом допросе посредника я сам присутствовал – хотел поучаствовать в поимке той сволочи, что за твою смерть заплатила.  Так этот гад-посредник, смотря мне в глаза, и сказал: «Так и так, мол, вы лично, ваше высочество, деньги мне и передали». Дальнейший допрос ничего в его показаниях не изменил – он утверждает, что это был я! Более того: он в точности описал ту одежду, что была на мне в тот вечер, когда я якобы ему деньги передал: и плащ, и сапоги, и цвет перчаток, и тип шпор на сапогах! Главное – сапоги в тот день на мне новые были, их могли только придворные видеть, и то не все и мельком: ужинал я у матушки в покоях, у нее только я, отчим и Милор вечер коротали.