– Снял где-нибудь угол. Сафонов упомянул, что его держали взаперти, но ему удалось бежать. Не было никакого «взаперти». Это игра его больного воображения. Он и сам это понял.

Они помолчали.

– Что с ним теперь будет? – спросила Маша.

Илюшин кивнул на Сергея:

– Вопрос к нему.

– Судебно-психиатрическая экспертиза… – неохотно сказал Бабкин. – Что потом – неизвестно. Он убил четверых, двоих – с особой жестокостью, а пятому проломил череп. Но как, черт возьми, – вдруг вырвалось у него, – как обычный парень вырастил в себе такого психа? Объясните мне!

Маша покачала головой:

– Он не был обычным.

– Макар, ты тоже так думаешь?

– Помнишь, Шубин назвал компанию Матусевича цирком уродов? – вопросом на вопрос ответил Илюшин. – Если нормальный человек попадает в цирк уродов и хочет в нем прижиться, у него лишь один путь: он должен стать большим уродом, чем все они, вместе взятые.

Повисло молчание. Макар сидел нахохлившись, только взъерошенная голова торчала из пледа. Бабкин боролся с желанием закурить.

– Мне так жаль его, – неожиданно сказала Маша. – Прямо вот до слез.

– И мне, – признался Сергей. – Макар, о чем задумался? Тоже жалеешь Сафонова?

– Жалеет-жалеет, – сказала Маша.

– Неужели раз в жизни сподобился проявить человеческие чувства?

Илюшин окинул их высокомерным взглядом.

– Вы удручающе сентиментальны, друзья мои. Я размышляю, не выставить ли Козловой счет за чудесное спасение и за химчистку.

Эпилог

Машина остановилась в начале улицы, под старой липой. Из нее вышли двое мужчин.

Белая кошка, гревшаяся на заборе, лениво повернула голову и стала наблюдать.

– Нас занесет листвой, – сказал один, задрав голову.

– Не занесет, – отрезал второй.

– Смотри, сколько птиц! А в них помёт. Килограммы помёта!

– Я сказал, ближе не подъеду. Здесь тень, там солнце.

– Ты какой-то вурдалак, – упрекнул первый. – Солнышка не любишь, кидаешься на всех…

Второй тяжело вздохнул.

– Слушай, на кой ляд мы сюда притащились? Поиздеваться надо мной ты мог и в Москве.

– Хочу пообщаться с девицей Козловой.

Они неторопливо побрели к приземистому деревянному дому, перед которым алела рябина. Еще одна белая кошка, поменьше, выбралась из-под калитки.

– Что ты собираешься ей объявить? Не денег же потребовать, в самом деле!

– Почему ты не допускаешь, что я просто беспокоюсь за бедняжку?

Испугавшись громогласного хохота, кошка шмыгнула во двор.

– Нет, серьезно, Макар, – отсмеявшись, сказал второй. – Признайся честно: тебе до смерти любопытно узнать от нее подробности всей этой истории. И ты ведь не уймешься, я тебя знаю.

– Ты напрасно мне не веришь! Я намерен выразить сочувствие. Девушка потеряла всех родных, утратила последнюю надежду на возвращение опекуна.