Но мои убеждения разделяли немногие. Паслись там и партийные деятели – видели даже первого секретаря обкома. И некоторые наши сотрудники не брезговали.

– Императорский фарфор, – открыл коробку Фадей. – Почему-то они его любят больше всего. Притом лучше со своей индивидуальной историей.

– Ну да. Чашечка со стола Романовых, – кивнул Полозов. – И новый хозяин светится от счастья, что у него посуда тех самых ненавистных правителей, которых всем народом сносили.

– Приобщаются к истории. Еще сильно уважают меха, бриллианты и хрусталь. Бархатные портьеры – это обязательно.

И ведь когда-то сами считали все это символами угнетения трудового народа жалкой кучкой паразитов. – Фадей вытащил фарфоровую чашку и критически осмотрел ее. – Это что же выходит? Значит, в Революцию плечом к плечу с нами они бились вовсе не против эксплуататоров, которые за счет нищего народа мехами и драгоценностями обвешались. А за то, чтобы самим завернуться в меха за счет того же народа. Эдакие князья и фон-бароны с партбилетами.

– Слаб человек. Имеет обыкновение быстро падать с пьедестала, если его не держать за шиворот… Или за горло, – вздохнул я.

А ведь и правда. У власти сейчас поколение революции и Гражданской войны. Люди хаоса бытия, торжества новой идеи, оплаченной кровью. И вот пришла победа трудящихся, стремительно строится социализм. Вот тут многие пламенные большевики не выдержали испытания властью и бытом. Как отгремели битвы, их душа потянулась к мещанскому уюту. К комнате с металлической кроватью с шишечками, сеткой и пышными пуховыми подушками. А дальше – больше. Мещанство и жадность затягивают как болото. И вот уже в шкафу бывшего лихого кавалериста висят пятнадцать костюмов, а на полках пылится полсотни серебряных и золотых портсигаров.

И еще у них откуда-то пробуждается такое начальственное чванство, которому могли бы позавидовать даже царские чиновники. Был красный командир, стал мелкий буржуйчик и провинциальный политический интриган.

А тут еще повалил в партию по октябрьскому призыву 1927–1928 годов, когда ВКП(б) расширилась в полтора раза, разный ушлый народец. Из тех, чья голова занята не столько классовой борьбой, сколько примитивным стремлением приникнуть к живительным распределителям, сладко жрать и красиво одеваться в стране, где карточки и катастрофически не хватало самого необходимого.

А еще магнитом тянула их хоть маленькая, но власть. Пронырливый алчный эгоист стал наполнять партийное и советское пространство своим дряблым телом, грозя однажды занять его безраздельно… Человек. Вот такой он, обычный человек. Упорно тащащий в своем багаже свою животную суть, когда ему наглядно показывают путь светлого разума.

– Гребут – и все им мало! – все возмущался Фадей.