В основном, это перепуганные родители увозили детей.

За Диной тоже приехала мама. Но Дина наотрез отказалась покидать пансион, даже слушать ничего не пожелала. На все мамины уговоры и истерики упрямо и твёрдо отвечала: «Никуда отсюда не поеду». Хотя сама пребывала в жутком напряжении и шоке, впрочем, как и многие здесь. Пережитый кошмар и та страшная сцена на крыше никак её не отпускали.

С нею и другими постоянно работал психолог, но, наверное, нужно было время, чтобы всё это как-то сгладилось. Да ещё и товарищи из следственного комитета со своими бесконечными допросами не давали в себя прийти.

Единственная отдушина — это Эрик. Когда он находился рядом, когда держал её за руку или обнимал — всё плохое отступало. Даже несколько мгновений с ним наедине успокаивали несравнимо больше, чем сеанс с психологом. Из-за него, собственно, она и отказалась уезжать.

Пансион не закрыли, хотя некоторые родители считали, что это нужно сделать непременно. Но во всяком случае сейчас вопрос о закрытии не стоял. Может, потому что многие ученики, те же Полина Аксентьева или Олег Руденко, не имели возможности вот так сразу уехать — их родителей даже в стране не было. Может, снова кто-то влиятельный вмешался. По школе прошёл слух, что некий очень высокопоставленный чин, вроде даже из правительства, лично озаботился судьбой школы. То ли родственник Нонны Александровны, то ли её близкий знакомый. Ну а пока всем заправлял её муж."

"Сама она в тяжёлом состоянии находилась сейчас в одной из московских клиник. Врачи воздерживались от прогнозов, но и надежды не лишали. Ей, если можно так сказать, повезло — при падении она попала в сугроб.

Буквально за день до случившегося Нонна Александровна приказала рабочим очистить крыши от снега, и по всему периметру корпуса высились снежные кучи. Знала бы она тогда, что этим своим приказом без преувеличения спасёт себе жизнь. А вот Дмитрию Константиновичу, к сожалению, спастись не посчастливилось…

Дине до сих пор казалось, что она слышит истошный вопль Олеси Приходько. И перед глазами стоит душераздирающая картина, как та, обезумев от горя, бьётся в истерике, рвётся к телу отца, а её ловят, всячески сдерживают, пытаются увести…

Чем-то её наверняка затем накачали. Может, успокоительное вкололи. Потому что позже, уже ближе к ночи, когда Нонну Александровну и Дмитрия Константиновича увезли, а их всех пригласили в приёмную «поговорить», Олеся сидела как в анабиозе. Смотрела в одну точку перед собой и едва заметно мерно покачивалась взад-вперёд. Это пугало даже больше, чем недавняя её истерика: ничего не выражающее лицо, взгляд — совершенно пустой и остекленевший, голос — монотонный, глухой, бесцветный.