Катя бросила на Корбута взгляд, мол, всё в порядке, не мешай, затем снова обратилась к Эрику. Он же опять сел обычно и принялся вновь вычерчивать зигзаги.

— Нет, я другое хотела сказать. Наоборот, это ты был прав, а я в ней ошибалась. Дина, конечно, очень сложная и иногда её трудно понять, но… она искренняя. Ты даже не представляешь себе, как она вчера переживала и расстраивалась. Нет, это даже не то… Я такой её никогда не видела. Это был человек, у которого огромное… неподъемное горе. И она тебя в самом деле любит.

Эрик молчал.

— Ты ничего не скажешь? — выждав паузу, спросила Катя.

— А что я должен сказать? Хорошая речь, молодец.

— Эрик, ну что ты в самом деле? Ты же тоже её любишь. Вам надо поговорить.

— Я уж как-нибудь сам разберусь, что мне надо, без посторонних.

— Да, конечно, — смутилась она и поднялась, но, сделав шаг к Диме, снова повернулась к нему: — Эрик, ты же не жестокий человек! Ты же…

— Катя, — прервал он её раздражённо, — хватит меня лечить. Вон у тебя свой пациент есть, его и анализируй, — кивнул он на Корбута. — Им и манипулируй. А я обойдусь без твоих наблюдений и рекомендаций. Ясно?

На Катю он и правда разозлился. Куда вот она лезет? Кто её просит?

И всё же во время обеда он высматривал Дину. Зачем — и сам не знал. Всё равно ведь не подошёл бы, не сел бы с ними за один стол. Ну, просто, наверное, потому что привык. Но Дина в столовую не пришла. И все оставшиеся занятия тоже пропустила.

На последнем уроке, химии, буквально уже перед самым звонком, в аудиторию заглянул Валентин Владимирович. Выглядел он очень озабоченным, даже расстроенным. Извинившись перед химиком, спросил:"

"— Кто-нибудь знает, у Дины Ковалевской есть ещё какие-то родственники? Не получается дозвониться ни до её матери, ни до отца ни по одному из номеров. Может, есть у неё бабушки там, дедушки, тети, дяди, не знаете?

Они растерянно переглянулись, но никто ничего такого не знал.

— А что случилось? — спросила Полина.

Ещё до того, как куратор ответил, Эрик почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал липкий страх, а за грудиной словно образовалась бездонная холодная яма. И сердце замерло, готовое в любую секунду сорваться камнем в эту яму.

— Дине стало плохо. Её на скорой увезли в больницу.

— А что с ней? — теперь уже спросили хором несколько человек.

— Ну… неизвестно пока, — хмурился куратор. — Заболела. Простыла, наверное. Ладно, занимайтесь. Извините за вторжение.

После урока, едва химик покинул аудиторию, Корбут во всеуслышание окликнул Лизу.

— Ну что, Спицына, довольна?

— Я-то здесь причем? Я не заставляла её бегать по улице без одежды, — оправдывалась Лиза.

— Ты реально ничего не понимаешь или прикидываешься дурой? — наступал Корбут.

— Что я должна понимать? — голос её сорвался. На щеках проступили алые пятна.