Где-то плакал младенец. Щелкал, освещая все вспышкой фотоаппарат. Ленточки на стенах, шарики. Смеется кто-то. Пришлось обойти шумную компанию чьих-то родственников. Потом уже набрал врача. Старшая медсестра нашла меня сама.

— Сейчас принесем вашу кроху, — улыбнулась она. — Ваша Катя в нашем отделении самый образцовый ребенок.

И потом ее вынесли. В руки дали не сразу. Забрали у меня одежду на выписку, еще Дашей приготовленную, уложили дочку на пеленальный стол и шустро раздели, оставив только памперс. Девочка подслеповато щурилась, дрыгала тощими ножками, сжимала кулачки.

И не плакала, все то время, что ее переодевали, словно смирилась.

— Принимайте.

И я принял. Держать малышку было не страшно, наверное потому, что она была упакована в объемный конверт. Она была легкой. Совершенно невесомой, и все еще не плакала. Мне давали последние распоряжения, засыпали вопросами.

— Справитесь?

— Справлюсь, — кивнул я.

И понес свою добычу прочь, из этого царства радостных людей. Но на выходе из зала меня окликнул фотограф."

"— Не хотите несколько кадров? Через несколько дней я перешлю вам уже обработанные фотографии.

Стоимость…

— Нет, — грубо отрезал я. А потом посмотрел в крошечное лицо. Она же вырастет, моя дочка. Ей будет интересно, как прошел этот первый день. И что я скажу? Что мама лежала в коме, а мне было стремно среди чужой радости и поэтому у тебя нет даже фотографии? Я остановился. — Фотографируйте.

И поймал чей-то взгляд, сочувствующий и одновременно любопытный взгляд. Людям было интересно чужое горе. Они жаждали подробностей, но не решались подступиться. Я напустил в глаза холода — в сочетании с небритой рожей должно сработать.

Нам с мелкой чужая жалость вовсе не нужна. И фотосессию мы терпели молча, что я, что она.

А потом я возился с ремнями, стараясь пристегнуть ребенка по всем правилам. На улице потеплело, мокрый снег сменился мелким моросящим дождем. Мелкая в своей люльке, наверняка ее кулачки крепко сжаты. Я стою на улице, курю, вода с неба холодит кожу, норовит забраться за шиворот. Курю и смотрю через покрытое каплями стекло на ребенка. И горечь затапливает изнутри. Здесь где-то, на четвертом этаже будет ее мама, и мне страшно думать о том, что она может не увидеть свою дочку.



— Мы сильные, — сказал я дочке и завел двигатель.

И всю дорогу до дома ехал со скоростью в сорок километров в час, доводя до бешенства всех остальных водителей. Плевать. Пусть спешат. А я… я везу домой два с половиной килограмма. Маленького человека, который не плачет, словно плакать не умеет.

Она и правда не плакала. Лежала и смотрела сосредоточенно в пространство. Я водил ладонью перед ее лицом, иногда она следила. Иногда утомленно закрывала глаза и засыпала сама по себе.