И мои глаза наполняются слезами, они текут по щекам, заливаются за высокий ворот водолазки. Я всхлипываю, и тут же моих мокрых щёк касаются горячие губы, собирают влагу, утешают.

— Тише, Розочка, тише, — шепчет Стёпа, и уже пальцами вытирает мои щёки. Приподнимается и нависает надо мной. В неровном свете луны, и сквозь слёзы, вижу его обеспокоенное лицо.

— Тише, тише, — шуршит его голос, и губы легко проходятся по подбородку и щекам, лбу и векам. Наконец добираются до моих губ, и нежно касаются, словно он боится, что я его оттолкну. Но я цепляюсь за него, и сама подаюсь ближе, хочу утешения, хочу, чтобы боль утраты немного ослабила свою хватку. И он медленно и осторожно водит по моим губам, своими, сцеловывает солёную влагу, совершенно точно понимая меня.

— Мне так жаль, Стёп, — шепчу я, — жаль!

— Мне тоже, милая, мне тоже, — отзывается он, и зарывается носом, в изгиб моей шеи. И мы молчим. Смерть близкого человека сближает нас. Мы не могли примериться, а тут перед лицом утраты, без слов друг друга понимаем, и ищем поддержки друг у друга.

Я тереблю, и глажу его волосы. Пропускаю сквозь пальцы, зарываюсь в них. Всё ещё плачу, но тихо. Просто слёзы бегут по щекам. Несмотря на боль, мне так спокойно сейчас, в его объятиях. Он жарко дышит на мою шею, и гладит мой живот.

— Скажи сама, — просит он.

Я понимаю, о чём он."

"— Как ты догадался? — вместо этого спрашиваю я, и он снова поднимается, опирается на локти, и смотрит на меня.

— Просто понял, ещё в прошлый раз, осознал только сегодня, бабушка Оля помогла, — отвечает он.

— А я ей не говорила, — грустная улыбка трогает мои губы, и я глажу его лицо.

— А ей и не надо было, она умела понимать всё без слов, — он целует мои пальцы, и снова ложиться ко мне плечо.

— Это было неожиданно, — продолжаю после небольшого молчания, — ошеломляюще, и совершенно не понятно, что с этим делать!

— Глупышка, надо было всё мне сразу рассказать, — мягко корит он меня.

— И что? Ты бы, наконец, поменял бы свою позицию. Простил бы меня? — обида-то никуда не делась.

Стёпа не ответил, продолжая лежать и гладить мой живот.

— Знаешь, — наконец он нарушил молчание, — тогда я умер. Я даже говорить не мог об этом, так жалок я был. Ты словно сердце моё вынула и растоптала.

Я, молча, слушала, не пытаясь перебивать.

— Много всего сделал неправильно, сбежал, не мог видеть тебя, боялся, что если встречу где-нибудь случайно, просто придушу. А потом притупилось всё, смог даже позволить себе отношения, только понял, встретив тебя снова, что всё бесцветно, только с тобой моя жизнь полна, и красочна. Ты наполняешь её смыслом.

— Стеф, любимый, я так сожалею, прости меня, прости за ту глупость…

— Нет, — перебивает он, и я давлюсь воздухом.