Не дышать его запахом, одуряющим, горячим, словно песок пустыни, и терпким, словно морская соль. Я тону в этом всем: в общей опасности ситуации, в его хриплом медленном шепоте, грубости его пальцев, жесткости его взгляда…

— И вот еще один… Слишком много для скромной училки, а? Не считаешь? А что мой брат по этому поводу говорил?

Иван усмехается, пугающе холодно. И эта эмоция на контрасте с жаром взгляда, заставляет задрожать. Ощущаю, как мурашки по коже скачут, а губы сохнут еще больше.

Мне надо возразить ему, надо что-то говорить… Он такой бред же несет…

Подвозил… Кто? Когда? Единственный раз меня отец Левашова подвез, тот самый, что купил нашу машину… Чисто случайно, возле школы встретились… Почему я не могу этого сказать? Почему молчу и умираю от какого-то первобытного страха и волнения рядом с братом моего мужа?

А он?

Зачем он говорит это все?

Зачем так ведет себя?

Держит, не позволяя отвернуться?

Смотрит?

И ноздри его ревниво и гневно подрагивают…

К чему эти эмоции?

Я же… Я же не хочу этого… И эмоций этих… И взгляда этого, слишком внимательного, слишком… Все слишком!

— Хотя… — тут Иван наклоняется еще ниже, с высоты своего роста нависая надо мной, довлея, сознательно или нет, упирает вторую ладонь, крупную, тяжелую, рядом с лицом в стену, — я их понимаю… И его понимаю…

Что?

Я уже потеряла нить, слишком оглушенная происходящим, моргаю удивленно, пытаясь понять, о чем он сейчас.

О Севе?

Что он спросил только что? Что сказал?

— Понимаю… — хрипло шепчет Иван, и горячее его дыхание на моих губах уже чересчур интимно. И надо отвернуться, и прийти в себя, наконец… У меня там Сева…

Цепляюсь за эту мысль, за имя мужа, как за последнюю соломинку, способную удержать, но тут Иван еще сильнее сокращает расстояние между нами, прижимаясь губами к моему рту.

И соломинка рвется.

У меня сразу же подкашиваются колени, отказываясь держать дрожащее тело в вертикальном положении, но Иван не дает мне упасть.

Не прекращая целовать, подхватывает за талию и рывком протаскивает по стене вверх, с легкостью отрывая меня от пола.

Я ничего не могу поделать с этим, вообще, кажется, не понимаю, что положение мое становится еще более шатким.

Слишком уж горячие у Ивана губы, слишком жесткий поцелуй.

Он не целует, он словно подчиняет меня, сводя с ума напором и какой-то отчаянной, безумной искренностью.

Меня никогда так не целовал муж. Ни в самом начале наших отношений, когда ухаживал, ни во время медового месяца… Ни, тем более, после.

Иван словно с ума сходит, поглощая любой возможный протест, сжимает своими крепкими ладонями с такой силой, что даже вздохнуть не могу, не то, что высказать протест.

Мне жарко, душно, невероятно горячо везде. Особенно там, где он касается. А касается он, кажется, везде.