Боже, в голове не укладывается… Зачем? Почему он это сделал?

Просто ответил на мой поцелуй? Но ведь нет… Подумал, что я ему что-то предлагаю? Тоже вряд ли… Я совершенно невинно его клюнула губами в щеку, а он, он…

И Сева! На глазах у Севы! Нет, неспроста разбился тот бокал! Это муж! Он все понимает, значит, только почему-то сказать не может.

Становится стыдно за то, что так вела себя сейчас с ним, за свою реакцию. Он же… Он бы встал, если б мог! Конечно, встал бы! А я, получается, беспомощного человека трясла… Обвиняла…

А это ведь моя вина полностью! Ну, моя и Ивана, внезапно сошедшего с ума.

Завтра, когда он уедет, и я немного выдохну, надо будет записать Севу на повторный прием к врачу. Это неспроста все. Может, у него случайно получилось смахнуть бокал, неосознанно… Но ведь, если даже так, налицо уже огромный прогресс! И до этого… Он же смотрел! Он сам перевел взгляд на гирлянду, когда я ее вешала! А, значит, прогресс есть! И надо опять обследование, возможно, какие-то нейронные связи укрепились, или наросли, и теперь имеет смысл в более серьезных восстановительных процедурах… Конечно, одной мне будет тяжело, да и деньги… Но ничего! Мне в банке кредит предлагали, вот и возьму! И, заодно, еще часть долга кредиторам отдам!

Решено, завтра надо будет позвонить лечащему врачу…

Взрыв очередной петарды за окном приводит меня в чувство и заставляет вспомнить, что мир вокруг не заточен под мои хотения. И завтра — первое января, а значит, что ни один врач не работает, кроме дежурных и тех, что в травмпунктах.

Встаю, подхожу к окну и бездумно смотрю на разноцветные огни Нового года за стеклом. Там, словно в аквариуме, другой мир, другая жизнь, люди радуются, встречают праздник, целуют родных и близких, поздравляют.

Слышу, как из-за двери доносится мирное бормотание Ивана, относящего Севу в туалет, а затем тихий звяк посуды. Со стола убирает… Надо же, какой хозяйственный. То, что совсем недавно умилило бы, сейчас вызывает только усталую усмешку.

Губы растревоженно ноют, и я машинально прикасаюсь к ним, натертым грубой бородой и внезапным жестким насильственным поцелуем.

Давно у меня таких ощущений не было… Да никогда, если подумать, не было. Сева не носит бороду и чисто бреется. И целует по-другому. Нежно и бережно, без звериной ярости и жадности.

«Не скажу, что не хотел…» — гудит набатом в голове, тревожа и заставляя пылать от стыда и смущения.

Щеки больно краснеют, и я, чтоб остудить их, прижимаюсь к холодному стеклу.

И думаю, что это не люди там, на улице, в аквариуме.

А я здесь.

17

Утром у меня болит голова от мыслей, распирающих ее до такой степени, что начинается гудение в ушах и резь под веками.

Встаю, в глубине души надеясь, что Иван уже уехал.