— Вы ведь управитель лорда Эдуарда, не так ли, сэр Роджер? Я удивился, узнав, что он порвал с Симоном де Монфором.

— Не в природе Эдуарда подчиняться кому-то, даже графу Симону. Он будет королем, следующим законным правителем Англии, когда Генрих освободит трон. И король, и Симон уже немолоды. Будущее принадлежит людям нашего поколения, Уоррен.

Барон понял, к чему клонит де Лейберн, но перед глазами встали обширные земли и богатые замки.

— Вы считаете, что война в стране все же разразится, сэр Роджер?

— Уверен. Насколько я понял, Давентри довольно близок к Кенилуорту и Нортхемптону, поэтому вам легче присоединиться к де Монфору.

Но награда в таком случае будет не столь велика. Позвольте мне пригласить вас в Виндзор. Лорд Эдуард примет вас с распростертыми объятиями.

Поднявшись наверх, Роджер застал Розамонд у очага. Она так и не сняла плаща.

— Тебе давно следовало лечь, завтра предстоит долгий путь.

Она, не отвечая, отвернулась и снова уставилась на угасающие огоньки.

Поняв, что жена не желает иметь с ним ничего общего, Род, неплохо знавший женщин, все-таки не ушел. Он понимал: скоро здесь станет нестерпимо холодно, и Розамонд сама будет рада лечь в теплую постель.

Но она все не шевелилась. «Уж лучше превратиться в сосульку, чем делить постель с де Лейберном», — думала она, потеряв представление о времени…

Проснувшись, Розамонд обнаружила, что прижимается к мускулистому телу мужа. Должно быть, когда она заснула в кресле, Роджер раздел ее и перенес на кровать. Розамонд едва не вскочила, но тут же поняла, что от холода пострадает только она одна из глупой гордости и упрямства. Лучше притвориться, что она крепко спит.

Розамонд лежала, стараясь не шевелиться, гадая, правду ли он сказал. Неужели она действительно заслужила свою участь? Драконово семя не помогло — она забеременела. Правда, была такая ночь… самая первая… когда она не пила отвар. Конечно, это судьба! Она не хотела иметь ребенка из страха полюбить его и потерять, как случалось со многими женщинами. Почему, ну почему Роджер де Лейберн ворвался в ее спокойную, упорядоченную жизнь, чтобы перевернуть все вверх тормашками?

Ее рука скользнула по животу. Она уже безмерно любила своего малыша.

Она, которая поклялась никогда никого не любить, ибо это означало неминуемую потерю. И тут ее осенило: чувствами невозможно управлять, невзирая ни на какие клятвы.

Розамонд глубоко вздохнула и прильнула к мужу.

— Я так рад, что ты пробудилась, дорогая, — послышался глубокий, мягкий, как темный бархат, голос. Приподняв ее подбородок, он припал к розовым губкам. — Когда-то я сказал, что никогда тебя не отпущу. Может, теперь ты поверишь, что я не лгал. — Он властно запустил руки в тяжелую массу локонов.