– Я так много думал в последнее время, – говорю, подходя к Юлиному креслу, а жена всё сильнее съёживается, сгорая от раздирающих её эмоций. – Думал, ну как так вышло, что ты превратилась в такое чудовище.

– Это ты виноват! – выплёвывает. – Только ты один!

– Несомненно, – хмыкаю и, взяв в руки красивую вазочку тонкой работы, запускаю ею в стену. – Будешь нести эту чушь, следующая прилетит тебе в голову.

– Ты не посмеешь.

– О, ещё как посмею. Кстати, твоему Вадику по моим прогнозам уже сломали ноги и сейчас решают, что сделать: отрезать левую руку или правую. Там очень весело, а я тут с тобой прозябаю. Скучно.

Если бы люди на самом деле умели сливаться со стенами, Юля бы провернула этот фокус. Её цвет лица из бледного превращается в синюшный, после идёт красными пятнами и вновь бледнеет.

– Да плевать мне на него, – выдаёт наконец, а я киваю.

– Даже не сомневаюсь. Но когда мальчики устанут от Вадика, им захочется свежей крови.

– Ты моральный урод, – ахает, а я начинаю рассматривать свой рукав, нарочито не глядя на Юлю, но и не выпуская её из поля зрения. – И после этого ты удивляешься, что я нашла утешение в объятиях милого мальчика Вадика, который так преданно на меня смотрел и глотал слюни? Да после тебя, Поклонский, даже с макакой жить приятнее! Ты же чудовище!

Она заводится, лепит всё в кучу, и я жду того момента, когда из неё польётся правда. Юля плюётся оскорблениями, а я делаю вид, что прислушиваюсь к шуму.

– Надо же, как милый мальчик Вадик вопит громко. Даже здесь слышно. Наверное, ему очень больно. Хочешь, и тебе так же будет?"

"Юля открывает рот, захлопывает его, а в глазах настоящий ужас.

– Не нервничай, милая, а то ребёнку навредишь, – улыбаюсь, как мне кажется, очаровательно, а Юля вздрагивает, становясь будто бы меньше ростом. – Ты радоваться должна! Чудо такое! Столько лет бесплодия, а тут опа и младенчик. Береги его, может, он станет твоим последним утешением.

– Это всё тупая докторша! Я бы аборт сделала, никто бы ничего не узнал, но она слишком много вынюхала, стерва. И всё записала, надо же. Старательная аж тошно. Что-то о врачебной этике заливала, паскуда, от бабок отказалась. Я ей много предложила, очень много! Не взяла… честная! Но я поняла, Дима. Я по глазам её хитрым увидела, что она обо всём выложит тебе при первом же удобном случае.

– Что, непривычно иметь дело с неподкупными врачами?

– Почему ты меня в обычную больницу не отвёз? В той все отвратительно честные.

Я чувствую аромат паники. Юля боится до одури, и это делает её глупой, развязывает язык.

Замолкнув, разглаживает рукава светлого платья. Мёрзнет, ёжится, глядя куда-то в сторону.

– Ты меня всё равно убьёшь, я поняла это, – говорит тихо, и мне приходится напрячься, чтобы расслышать каждое слово.