— Не выношу кулацкой замашки!

Пирог с Шерстью не спорил. Он сбросил сумку с медным изображением коня, старался удержать плясавшую от волнения бороду. Рома мечтательно смотрел на рассыпанные по небу звезды.

Они напоминали и цветы одуванчиков, и золотые самородки. Трущобное безлошадное житье тяготило его в этот вечер больше, чем когда-либо.

— Готово! — сказал Алданец, смешав на ладони золото. Пирог с Шерстью передернул плечами и, скрипя дверью, полез в пещеру. Оттуда он глухо кашлянул.

— Не подопри стягом, — предупредил Балда.

— За это помнем, — вмешался Сохатый.

— Сам знаю, какой суд будет, — пробурчал коновал. Дверь плотно прижалась к раме.

— Бей! — послышалось из пещеры.

Четверо поднялись на ноги. Рома нетерпеливо плясал по угрунтованному суглинку. Глаза бегали от извитого грязными морщинами крутого лба Балды к двери, скрипящей от сильного нажима изнутри.

— Ну, держись, чалдонюга!

Филя отшагнул назад и, перегнувшись через спину, бараньим прыжком, с сильного упора ударил лбом повыше деревянной ручки. Тесовая дверь жалобно треснула и, распахнувшись, раздвоилась посредине. Балда нырнул за ней в темную пасть пещерного жилья.

Цыганок упал около костра, подпрыгивая от хохота, за ним грохнули смехом остальные. Под этот шум первым выскочил из дыры, охая и сжимая ушибленное плечо, коновал, а за ним с шишкой на лбу, величиной с крупную луковицу, выползал Филя.

Хлопушин поправил костер и услужливо налил бойцам по берестяному чуману. Разгул полыхнул пьяной песней. Кривя широкий рот, Балда, басил:

…Под этой разбитой сосноюНемало творилось чудес…Сипловатый, режущий сердце тенор Ромы колючим свистом вонзался в молчаливые сопки:

…Под этой разбитой сосноюГулял с кистенем молодец…"

"В реве не заметили вывернувшуюся из-за ближнего дерева сухую, немного сгорбленную фигуру.

Алданец схватился за обрез, но опустил его, когда услышал торопливый гортанный окрик.

— Сывой, сывой!

— Вын! — окликнул Филя.

— Пылохо ваша сымотылы, — заговорил китаец. — Шибыко пылохо.

— Ну, чего скажешь, ходя? — спросил, брызжа слюной, Сохатый. — Опиум, халву принес?

— Бойся моя, — лепетал китаец. — Милисыя калаулы. Моя уходы вы голод. — Вын снял тюбетейку и вынул из нее пропахшую потом влажную бумажонку.

Алданец и Сохатый наклонились к огню, долго разбирали короткий текст.

В записке подтверждалось сказанное. Сохатый пустыми глазами посмотрел на вожака и бросил скомканную бумажку в костер.

Она мгновенно растаяла, кверху подлетели черные клочья пепла.

— Сколько меня плати? — Вын хитро косил на Алданца узкими бегающими глазами. Он знал, что ссориться с ним вожак не будет. Алданец достал из-за пазухи бычий рог и, отшатав пробку, всыпал в трепещущую руку китайца золотого порошка.