— Вы что, письменный приказ предъявить сможете? Или вы, Самарин?

Все молчали. Мазур прекрасно помнил, что в жизни не получал письменных приказов, да и Лаврик тоже, быть может, и с Лихобабом точно также обстояло.

— Натворили вы дел… — качал головой адмирал, словно китайский болванчик. — Только что пришлось освобождать всех вами схваченных, в том числе двух а-ме-ри-кан-ских граждан… Вы что совсем ополоумели?

— Освобождать? — вскинулся Лаврик.

— Разумеется, а как же еще? Освобождать, извиняться… За вас извиняться, между прочим… Что кривитесь, Самарин? Уж вам-то, скажу в лицо, придется похуже, чем прочим… Но это уж, чему я только рад, не мое дело, найдется кому вынести вашим самочинным действиям должную оценку и принять соответствующие меры… Перестройку пачкать такими выходками никому не позволим…

Мазуру пришлось напомнить себе, что он не спит, что все это происходит на самом деле. Судя по яростному лицу, Лихобаб с превеликим удовольствием влепил бы Панкратову от всей своей широкой души — без приемчиков, попросту, по-мужицки, в ухо с размаху…

— Хороши… — качал головой Панкратов. — И ведь кто бы мог подумать… Особенно от тебя, Кирилл, не ожидал… — он вновь посмотрел на Лаврика. — Вам, Самарин, я нисколечко не удивляюсь. От вас как раз и следовало ожидать. Читали мы в тридцать седьмом ваши бумаги, а как же…

Лаврик поднял на него глаза. У него было бледное, отчаянное лицо человека, которому нечего терять.

— Это какие же наши бумаги ты в тридцать седьмом году мог читать, зараза? — спросил он неестественно ровным голосом. — Ты в тридцать седьмом школу заканчивал, врагов народа громче всех клеймил на комсомольских собраниях, в НКВД постукивал… хочешь, твой «рабочий псевдоним» скажу? Одноклассниц щупал потихоньку или не решался?

Панкратов медленно багровел, беззвучно разевая рот, словно рыба на песке.

— Да вы… Да ты… — еле выдавил он наконец. И заорал тоненько: — Что расселся перед старшим по званию? Встать!

Лаврик отозвался столь же ровно, даже вроде бы безучастно:

— Я тебе не член старшеклассника, чтобы на каждую девку вставать…

Яростно сопя и багровея, адмирал еще пару минут стоял посреди комнаты, сразу видно, изо всех сил пытаясь вернуть самообладание. И, похоже, ему это удалось.

— Вот, значит, как? — со зловещими нотками в голосе спросил он, наконец. — Показал свое истинное лицо во всей красе… Выкормыш бериевский… Вот что я тебе скажу: в лепешку разобьюсь, но добьюсь, чтобы уж тебя-то за решетку отправили как можно быстрее. Да и стараться особенно не надо, и так определят, трибунал и срок ты себе обеспечил.