— Удивительно точное определение, — сказал Лаврик, с тенью улыбки на лице уставившийся куда-то в пространство. — Он, как всегда, в белом. И армейцы, и флотские, все прочие исключительно по своему собственному почину вывели танки с брониками, подняли личный состав по тревоге и самочинно штурмовали все захваченное бандерлогами… Как в Тбилиси, ага…

Он взял стакан и жадно отхлебнул, как воду. Мазур тоже сделал немалый глоток — и у него пошло, как вода, В голове стояла совершеннейшая пустота. Этого не должно было быть, но оно произошло, он и не помнил, когда прежде испытывал столь жестокое разочарование и даже боль…

Дверь распахнулась неожиданно, и вошел вице-адмирал Панкратов в кителе с прекрасно знакомым внушительным набором орденских планок, без фуражки, но отчего-то при кортике. Все трое, кадровые офицеры с немалым стажем, тем не менее так и остались сидеть — не из какого-то там демонстративного протеста, ничего подобного, просто удар оказался слишком сильным, и они попросту не успели опомниться.

А впрочем, Панкратов, проигнорировал нарушение воинской субординации. Прошел на середину комнаты, шумно потянул ноздрями воздух — нарочито шумно. Усмехнулся:

— Чаи гоняете? Понятно… Вы что же это тут устроили, самовольщики? Выступление товарища президента не слышали?

— Слышали только что, — вяло отозвался Лаврик.

— Ну, тогда прекрасно понимаете, во что влипли… Как вам только в голову пришло? — сожалеючи покачивая головой, он посмотрел на Мазура. — Вот уж от кого не ожидал, Кирилл, так это от старого боевого товарища. Как тебя только в эту компанию врагов перестройки занесло? Ладно, ладно, постараюсь для тебя сделать, что смогу, не раз под огнем вместе были. Но вот от тебя никак не ожидал…"

"Мазура слегка мутило от брезгливости — вот никогда бы не подумал, что при его профессии и стаже может когда-нибудь испытывать брезгливость. Ему многое хотелось сказать, но он молчал. Никак не из страха: просто-напросто он не знал, как выразить все словами. Не знал, какие слова найти для этого субъекта, без малого пятьдесят лет пробывшего в партийных рядах и всю сознательную жизнь идейно воспитывавшего служивых, — а теперь в одночасье ставшего ярым антикоммунистом и активным борцом за перестройку. Вся загвоздка в том, что Панкратов, в противоположность иным, не играл и не подличал — так уж всегда получалось, что он, колеблясь вместе с линией партии с точностью до миллиметра, искренне верил в то, что говорил и провозглашал, и сейчас, без сомнения, тоже. А потому Мазур никак не мог найти нужные слова и не знал, есть ли они вообще…

— Так как же это вы? — спросил Панкратов, качая головой.

— У нас был приказ… — заикнулся, было, Лихобаб и тут же умолк.

— Ну да? — усмехнулся Панкратов.