И сколько бы он ни кричал, что не виновен, трудно было объяснить, как случилось, что он, вместо того, чтобы находиться в имении, оказался причастен к заговору против короля.

Только Родхара это уже не интересовало. Главное было сделано, но ему еще надо было убедиться, что с девушкой все в порядке. Он быстро вернулся, отпер дверь, стараясь не шуметь. Думал, что она спит.

И вдруг увидел ее в кресле.

Она сидела, держа на коленях его дублет, и смотрела на него. В тот миг он и понял, что нет, не будет ничего, как задумывалось раньше. Все просто полетело к черту.

* * *В нем все еще кипел азарт боя, ярость в крови мутила сознание, подтравливала.

В таком состоянии трудно контролировать себя. Не надо было приходить к ней так сразу, надо было дать себе успокоиться. Но он уже был здесь, и никакая сила не повернула бы его обратно. Оставалось только держаться, держаться, сколько хватит сил.

Но она прошептала:

— Родхар…

И сил не стало.

Мужчина сам не помнил, как оказался рядом с ней на коленях и притянул к себе.

* * *Неловко, неумело, жарко. Так ярко, что душа лопается и горит сердце.

Он прижимал ее к себе вместе с дублетом, которую она продолжала держать в руках и вместе с креслом.

Как будто хотел срастить с собой, приковать. И это ощущалось так правильно, как будто они вернулись в тот момент, когда он нес ее из леса на руках.

Тот час, когда они были вместе, о котором она будет вспоминать в старости.

«Но ты же понимаешь, что этот мужчина не твой», — говорил разум. — «Он король и всегда будет принадлежать Хигсланду. И никогда тебе. Он женится, потому что должен».

«У него и невеста уже есть, и даже красавица любовница», — звучал в душе саркастический смех.

 — «А у тебя есть только то, что здесь и сейчас».

То, о чем она потом будет помнить вечно, когда останется одна.

Мара мягко отстранила его.

Попыталась. Не знала даже, получится ли. Получилось. Мужчина нехотя поднял голову и взглянул на нее.

И вот сейчас.

Она взяла его лицо в ладони, глубоко вдохнула и начала:

— Родхар Айслинг…

Мужчина напрягся, брови сошлись на переносице, в лице непонимание. Но Маре уже было все равно, она решилась.

— Я. Беру тебя в долг. У Хигсланда. У твоей невесты. Ты сегодня мой.

— Ты… — застыл он, с жаждой вглядываясь в ее глаза.

 — Мара?! Это значит да?! Мара?!

Сказать это — все равно что в пропасть прыгнуть, не будет пути назад. Она едва слышно прошептала:

— Да…

На секунду еще они замерли без движения, потом он жарко выдохнул:

— Ты не пожалеешь об этом. Клянусь! Ты не пожалеешь!

Что говорить? Мара жалела уже сейчас о том времени бесконечного одиночества, которое будет ждать ее. Но это будет после. А сейчас его подрагивающие от нетерпения руки обнимали ее и стягивали одежду. Их дыхание смешивалось.