В тот момент, когда Макс влюбился и женился, когда у него родилась дочь, и он полностью переключился на своих девочек, я ревновала так, будто он что-то мне должен был. Влюбившись сама, осознала, как это было глупо. Мы любим семью, в которой родились, но должны создать новую. Свою. Это важно и первостепенно.

Не говорю слух. Лишь мысленно: «Прости». Я раньше не понимала, не знала, что такое любовь. Я не в курсе была, что это за сильное, обескураживающее чувство. И что это так больно и одновременно прекрасно любить.

Макс обещает отыскать сносный кофе, а я подхожу к палате. Застываю. Поднимаю руку, робко стучу, потом толкаю дверь.

Довольно просторная комната. Две узкие больничные койки рядом, почти вплотную. Братья, лежат спиной друг другу, укрытые одинаковыми простынями и в одинаковых позах — на боку, чуть поджав ноги. Спят. Как близнецы. Один чуть не погиб, доказываю второму, что он чего-то стоит. А второй пошел за ним в огонь. И это навсегда будет с ними.

Рядом с каждым стоит штатив с капельницей. Я предельно тихо закрываю дверь, но Егор просыпается. Его голова перемотана так, будто у него сильный отит. Также в бинтах плечи и торс, правая рука в гипсе.

Наши глаза встречаются, и я ощущаю сильнейшую горечь. Застываю. Все началось с меня, с моей к нему колоссальной симпатии и абсолютной взаимности. Я прекрасно помню нашу первую встречу, какой расстроенной и несчастной тогда была, он зашел в кабинет, широко и искренне улыбнулся, и я увидела шанс стать счастливой в этом городе.

А потом всё покатилось в ад в прямом смысле этого слово. Туда, где люди горят вживую.

Красивый он парень, добрый, отзывчивый. Позитивный, благодарный, искренний."

"Я смотрю ему в глаза и не могу пошевелиться. И я не представляю, что делать, если он обвинит меня. Просто не представляю.

Егор моргает несколько раз, словно приглядываясь. Откашливается, а потом... широко улыбается. Морщится о боли, ругается беззвучно себе под нос, и снова улыбается, но уже сдержаннее. Говорит хрипло:

- Да ладно, проехали. Иди к нему. Найду себе кого-нибудь получше.

Подмигивает. Впервые на его лице отражается той же легкость и симпатия, что я видела постоянно раньше. Колоссальное облегчение прокатывается по коже.

Я прижимаю руки к груди. Киваю благодарно и подбегаю к Платону. Присаживаюсь на корточки у его кровати. Платон в ссадинах, его руки пострадали сильнее всего и сейчас забинтованы.

Я аккуратно, едва касаясь, глажу его по лбу, перебираю слипшиеся волосы.

- Следи только, чтобы больше в огонь не сигал. Глупость это была, - бурчит Егор.

Платон открывает глаза. Мы с минуту смотрим друг на друга, после чего он тоже улыбается.

- Малыш, всё болит. Как после мясорубки, - говорит полушепотом.

- Мне сказали, ты будешь жить. Долго и счастливо. Со мной, - выпаливаю я, стараясь не плакать.