Платон смеется, я тоже хихикаю, восседая на его крепких коленях. В его стальных объятиях. Я признаюсь честно:

— Обычно все пугаются, когда я что-то такое рассказываю.

Он берет мою руку и целует пальцы. В горле пересыхает.

— Мне немного страшно. Но… — Платон гасит смешок и продолжает серьезно: — Когда страшно, нужно жать газ в пол. Это правило еще ни разу не подводило.

Опасное правило, но я рада, что в нашем случае Платон ему последовал.

Про приворот, разумеется, шутка, никаких ритуалов я не проводила, хоть это внезапно и потешило его эго. Беспокоит другое — Смолин выглядит ровно так, будто проводила.

Он не в порядке. Обычно хмурый и задолбанный (сразу видно, что не фигней занимается) — сейчас Платон легкий и диковатый. Глаза блестят лихорадочно. Пялится на меня как на что-то съедобное и очень вредное, словно и правда приворожили, но организм сопротивляется.

Что ж.

Мы оба на перепутье. Приехать ко мне — было решением. Сложным для Платона поступком. Прекрасно это понимаю и все утро купаюсь в счастье — эгоистичном, жестоком, но таком безграничном, что впору захлебнуться. Сердце торопится обожать, пока снова не стало больно.

Я сама будто тороплюсь. Даже не знаю, брать ли выходной сегодня, как планировала. Мне хочется поехать с Платоном.

— В общем, как захочешь отворот, — произношу аккуратно, — только скажи.

— Непременно.

— Главное, ко мне обратись, а не к другим колдуньям.

— Что? — не понимает он.

— Забей. Кушай-кушай, мой хороший. — Я снова улыбаюсь.

И Платон переключается.

После завтрака мы начинаем собираться. Вчера на вопросы о том, как отнеслась команда к случившемуся между нами в подсобке, он отвечал борзо: «Переживут». У него был каменный стояк, бешеные влюбленные глаза и горячие губы.

Сегодня заметно, что уверенность была местами напускная. Однако, когда я беру ключи от ауди, Платон говорит:

— Поехали на моей.

— Почему это?

— Вечером погоняем вдвоем. Я соскучился по Акуленышу. Буду не против, если составишь компанию.

Не очень хочется уступать и идти на поводу, это выглядит, как будто я под него прогибаюсь. Тем не менее слышу собственный голос:

— Ладно."

"Покорная цыганочка кладет ключи обратно в вазу на комоде.

— Слушай, а Егор будет? Я... не знаю, наверное, нам нужно поговорить с ним.

Или не показываться ему на глаза... Не могу сообразить, как сгладить ситуацию.

— Я с ним поговорил уже, — отвечает Платон вроде бы спокойно, но в прихожей при этом резко становится мало воздуха.

Будто чувство вины выжигает кислород смертельным огнем. Мы карикатурно замираем и смотрим в пол.

— И как он?

— Ну... честно, так себе.

Обуваемся. Платон открывает входную дверь.

— Блинский. Некрасиво. Но знаешь, сверхдраму разводить тоже неправильно. Я понимаю, так себе ситуэйшн, но у нас с Егором ничего толком и не было.