На пароходе «Фрунзе» Емельян Михайлович снимет фетровую серую шляпу и спортивный костюм из универсального магазина и пойдет на палубу к лошадям в привычной фуражке, гимнастерке, бриджах и сапогах. А пока он сидит в кафе де ля Пэ, на площади Оперы, бритый, подстриженный, одетый как будто не хуже парижан, и ночные девицы заглядываются на статного румяного Емельяна Михайловича Савчука. Ночь, площадь и город ведут свою соблазнительную ночную игру, перемигиваются огнями реклам, перекликаются автомобильными рожками и слепят и кружат нас непрерывным движением людей и машин. Емельян Михайлович пьет свое «диаболо» и усмехается, и начинает один из своих удивительных рассказов, которые звучат совершенно странно в эту чужую карнавальную ночь, в чужом городе и чужой стране.

— Сроду мне зубы не болели. Заболел я зубами в первый раз в городе Казани, аккурат в восемнадцатом году, и, по правде сказать, сам я виноватый. Отмечал зубом пулю, для чего отмечал — не припомню, только хрустнул зуб и, скажи на милость, зачал он сверлить под Царицыном, сверлит и сверлит. Даже щека припухла, и братва смеется: «Омелька, кто тебя так поцеловал, Омелька?» Хорошо. Захожу до госпитального доктора. Доктор знакомый, положил у дупло вату запечатал — и до свиданья. Месяц прошел и год, я и думать про него забыл, делов — слава богу! Однако подходит время, забираем мы у Деникина назад Курск и Харьков, и Сумы, и Нежин, и заходим понемногу у самый Киев. Аккурат зашли мы у Киев в субботу под воскресенье. Деникинцы из Киева выбираются, однако с боем. Не то, чтобы бой, а так, суматоха. Зашли мы у Киев ночью, темно, над городом бахают с пушек, с Броваров бьют, с Дарницы бьют, кто бьет — неизвестно, стрельба идет, на Демиевке дома горят — суматоха. Ну, зовет меня до себя комкор и говорит: «Омелька, читай приказ, назначаешься ты комендантом города Киева. Оправдай себя, Омелька, наведи порядок». Хорошо… Слышишь, закажи мне пива. Пиво дают стопками, смех…

Я заказал Емельяну Михайловичу страсбургского пива. Сдавленное шипение моторов, шорох, шум, смех и восклицания на чужом языке заглушали Емельяна Михайловича."

"— Комендант города? Пожалуйста. Тут самая работа, связь налаживай, патрули посылай, даешь пароль — отзыв, уголовники, шпана из тюрьмы поразбежалась, грабежи, налеты, жара. И что ты скажешь, в самое время заныл у меня окаянный зуб и сверлит, и ноет, мама моя… Самая работа, а он меня крутит, а он докучает. Ну, что тебе сказать, я в старой армии был, у меня два ребра вынуто, я два раза контуженный был, и ничего. А тут — беда. Не оправдаю себя, какой из меня комендант, — шляпа! Позвал я своего адъютанта Костю Рубцова и говорю: «Костя, будь настолько любезный, покамест подойдут госпиталя, вырви у меня проклятый мой зуб чем ни попадя».