— Возил я зимой одного на бег. Шуба енот архиерейский. Шестнадцать годов по Москве езжу — не видал.

Половой принес чайники. Непонятный ему гражданин в толстовке, подпирая руками голову, смотрел в окно, в глухую кирпичную стену. Перед гражданином стояла бутылка клюквенного кваса и стакан.

— Здесь спать нельзя, — на всякий случай сказал половой.

— Я не сплю. Дайте чаю, — сказал гражданин и поднял голову. — Дайте чаю.

— Может, ситра? Освежает.

— Чаю.

Половой вытер грязным полотенцем стол и, выбрасывая ноги, не торопясь, пошел к стойке.

Гражданин в толстовке опустил голову и рассеянно слушал заглушенные голоса:

— И вот как оно получилось. Пишут мне бумагу и спрашивают: «Кто у вас председатель и как ему фамилие». Фамилие, говорю, ему Фомов, а к нему я не пойду. «А почему» — спрашивают. А потому получилось у нас из-за запашки. Разбил он мне на масленной скулу в кровь, и будь здоров.

— Фу, ты — темнота какая, — сказал вагоновожатый.

…Ах, говорит, вот он какой, и зачали писать да выспрашивать. Кончил писать и говорит «безобразие». Вот я и думаю: что получилось и как оно повернулось.

— Крышка. — Строго решил вожатый.

— Да ну?

— Вот те и ну. Крышка товарищу Фомову.

— Ну, и сутяги вы, мужички. Подкачал начальство и рад. Другой раз мало били в старое время… — старый извозчик вздохнул, как бы с сожалением и укором.

— Теперь по скуле нельзя, теперь — смычка. — С удовольствием сказал молодой.

Непонятный гражданин на минуту задремал и сразу проснулся. Еще двое появились в чайной. Пыльно-серый беспризорный в мешке, в одной короткой и одной длинной штанине, подошел к столу извозчиков и запел неожиданно высоким голосом:

Позабыт, позаброшенС молодых ранних лет,Я. остался сиротоюСчастья доли мне нет…На грязно-сером лице, необыкновенно розовыми, точно у загримированного негра, казались веки, и губы и десны.

— Возьми, — сказал вагоновожатый, дал две копейки и строго спросил: — почему не в колонии? Почему не в колонии, слышишь?

— А он, видать, партейный. До всего ему дело, — вслух подумал старый извозчик.

Я умру, я скончаюсьПохоронят меня…Запел мальчик."

"— На, — сказал молодой извозчик, дослушав песню. — На, грач.

Мальчик взял калач и съел, не отходя от стола.

Крестьянин продолжал обстоятельный рассказ и гражданин в толстовке слышал его как бы в полусне:

— Опять спрашивает: «Вы какой волости?» «Лысовской». Слыхали, говорит. «Ну, что пишет, барин?» «Пишет, говорю». «И вы пишете?» «И мы пишем». «Знаем, в газете читали. Что ж не едет барин?» Не едет, говорю. Хитер. Выпустили мы его в васьнадцатом — поставили на заставу ротозея — он его и выпустил. А теперича, разве его заманишь, барина…»

— Нипочем не заманишь…

— Нипочем не заманишь. В васьнадцатом надо было… Пишет барин — земля однако моя.