— Почему не может быть?

— Да что вы слепой, что ли? Вы же три недели в Москве, в России!

— Начнем, как говорится, «аб ово», «товарищ» Александров, — почти спокойно сказал Печерский. — Вы считаете нормальным, чтобы я, русский офицер, русский по вере, по крови и по рождению, укрывался со всякой сволочью, в воровской малине…

— Да вы же сами этого хотите…"

"— Допустим. Ну тогда вы считаете нормальным, что вы, легальный «товарищ Александров» живете под Москвой в избе у грязного мужика, что вы делаете по двадцать верст в сутки по Московским мостовым, нанимаясь в монтеры, в мастера, в слесаря. Павел Иванович Александров, трижды раненый немцами, гвардии полковник и георгиевский кавалер…

— Хорошо! Вы хотите, чтобы вас уважали за старое. А кому оно нужно, старое? Его даже не замечали. Вот я жил, тратил уйму денег, все на себя и для себя, никому не помогая, не замечая грязи, голода и нищеты. Какой эгоизм, какая пустота!..

— Кающийся дворянин.

— А вы даже не дворянин. Вы даже не офицер. Может быть, потому что я кадровый, потому что я с пажеского корпуса до семнадцатого года двадцать лет тянул лямку, потому-то я и возненавидел устав и погоны и строй. А вам, впопыхах, в школе прапорщиков военного времени, царь дал звездочку, и галун и вы за эту звездочку или за две звездочки на стену лезете и лоб разобьете…

— Пускай, пусть я школы прапорщиков. Я офицер военного времени — верно. А вы кадровый, вы гвардеец и аристократ! Но вы, все-таки вы изменили присяге, а я умру славной смертью, как честный солдат.

— «Присяга», «долг», «честь». Я, полковник Александров «порядочный человек и офицер». Я, например, не мог жениться на гувернантке, на горничной. За это выгонят из полка, перестанут принимать в обществе. А заразить гувернантку сифилисом и сделать ей ребенка можно. А быть педерастом и развращать кадет — можно. Мой долг, например, взять вас за воротник и отправить куда следует, врага моей родины и народа — я все-таки не могу. Зачем вы мне все это рассказываете? Уж лучше бы не знать.

Печерский сидел на кровати, откинувшись к стене, упираясь затылком в стену. Теперь он говорил тихо, почти шопотом.

— Все равно. Понимаете, все равно. Гимназистом, в Воронеже, я из упрямства, из озорства спустился первый на лед. Стал на лед и отбежал от берега. Лед трещит и гнется и синие трещины побежали. А итти надо, итти, только не стоять на месте. Вдруг доберусь.

Он схватил чашку, выпил и с горечью и злобой сказал;

— Какая сволочь!.. Какая сволочь! Дают явки к трусам, к падали. Все — сволочь. Вот только Наташа. Одна — Наташа. Да что — всегда руки целовала, всегда я для нее бог… Да, трещит лед.

— Зачем это вам? Кому это нужно? — печально и тихо спросил Александров. — Вот я живу в трех часах от Москвы, станционный поселок, в двух верстах село, мужики.