Затем бережно спрятал сигару в бумажник. Вошел меланхолический Нико с подносом и убрал рюмки. Он поднял бутылку, посмотрел на свет и сказал мимоходом:

— Слыхал, «Чикаго» закрыли?

— Вранье.

— Какое вранье — я сам был. Человек застрелился — полис криминель закрыла. Есть новое место «Вальпорайзо», на рю Виктуар. Рулетка, макао, бакара. Средняя игра. Заходи ночью — покажу.

— Нема ниц, — коротко сказал Печерский.

Пробежала Леля и крикнула:

— Князь зовет! Гости в пятой сакле!

— Погоди, — вдруг окликнул Печерский и поймал Лелю за локоть. Она посмотрела круглыми, серыми, на выкате, глазами.

— Дай сто франков! — сердито сказал Печерский и взял у нее из рук сумочку. Она смотрела на него, не мигая, жалко и растерянно, полуоткрыв рот. Печерский нажал замок, открыл сумочку и взял кредитный билет.

— Все? — вдруг спросила Леля.

Печерский взглянул на нее, как бы вспомнив, поцеловал ее в лоб и, слегка толкнув ладонью, отвернулся. Он неподвижно стоял перед зеркалом, пока не услышал шорох шелковых шальвар и деревянный, удаляющийся стук каблучков по ступеням. Тогда Печерский спрятал деньги в карман, поправил галстух и побежал вверх, легко прыгая через три ступеньки.

— Ва, — сказал не удивляясь Нико, — ва, ай молодец!

V

Будильник покачнулся, коротко затрещал и выдохся.

Павел Иванович поморщился, зашевелился, но не открыл глаз. Не разжимая век, он как бы видел знакомый пейзаж за окном, нагроможденные до горизонта высокие, горбатые кровли и высокую, железную дымовую трубу, делившую этот пейзаж вертикально надвое. Будильник слабо тикал у изголовья постели. В коридоре капало из водопроводного крана, и капля за каплей стучала в чугун раковины. За тонкой, деревянной перегородкой, зазвенела сетка кровати.

Человек перевернулся и его спина зашуршала о перегородку, рядом с Александровым.

— Морис, — сказал человек за перегородкой. — Ты спишь?

— Нет, — ответил звонкий, мальчишеский голос.

— Проклятая привычка. Я просыпаюсь в шесть часов, ни на минуту позже. Это просто обидно в праздник.

— Попробуй уснуть, дядя.

— Спасибо за совет. Меня не переделаешь.

Александров все еще лежал на спине. Он открыл глаза и с отвращением и скукой рассматривал грязно-пестрые обои, хрупкий столик с невымытой посудой, всю маленькую, узкую, чердачную комнату со скошенным потолком.

Еще четверть часа он неподвижно пролежал на спине. Тикали часы и сквозь стекла в комнату бился уличный шум — разноголосые автомобильные гудки и длительный гром грузовиков. Надо вставать.

— Русский уже ушел? — спросил голос за стеной.

— Вероятно. Он уходит в начале седьмого.

— Даже сегодня?

— Сегодня тем более.

— Но сегодня-праздник.

— Не для каждого, дорогой мой, не для каждого.

— Марсель сказал, что у них никто не работает.

— Русские будут работать.