Эх, отрыть бы круговую траншею да еще в полный рост, с выходом в укрытие — каземат. А сверху, — продолжал я мечтать, — натянуть сетку с какой-нибудь травкой. Смотри с корабля, соседних гор, с самолета в самый сильный бинокль — ничего не увидишь. Какая была бы траншея! Ни один земляной ров и в подметки ей не годился бы. Даже снаряды были бы ей нипочем». Шедший рядом со мною Лев Яковлевич, будто подслушав мои мысли, сказал:

— Как же ты отроешь ее в этой скале?

И тут все наперебой заговорили.

— Пустая затея.

— А нашу пещеру как-то же выдолбили?

— Сколько лет ее долбили?

— Сколько ни долбили, но все же выдолбили.

— А если ломом или киркой попробовать?

— Была бы это пенка на молоке — с удовольствием попробовал бы.

— Нет, серьезно. Пусть это будет не так быстро, как в мягкой земле, но, может, что и получится.

И мнения, как это часто бывает, разделились. Одни считали, что отрыть траншею в каменной тверди в принципе можно, но на это уйдет очень много времени. Другие доказывали, что сделать что-либо своими силами практически невозможно, лучше ограничиться малым: выдолбить по небольшому углублению для каждого бойца, и дело с концом.

Долго спорили, а потом все же решили: начинать нужно с простого — затребовать ломы, кирки и лопаты.

— Ну что, вроде бы все? — спросил Лев Яковлевич.

Я подождал, пока соберутся все вместе, и сказал:

— Тут у меня еще один вопросик есть. Деликатный, правда.

— Тоди пишлы до рации. Хай и Мыхась послухае, — предложил Музыченко.

Быстро спустились вниз. Лученок сосредоточенно прослушивал эфир.

— Вы помните, как в первый день к нам попала Маринка? — начал я, усаживаясь возле Лученка. — Так вот, наш командир посоветовал тогда побывать в ее школе и познакомиться с классом.

Я был у них и пообещал обучить школьников радиоделу. Теперь возникает вопрос, как это лучше сделать, — я ожидал, что сейчас посыпятся различные  предложения, но, вопреки этому, встретил отчужденное молчание. — Ну что, ребята, это ж такое интересное дело. Что ж вы молчите?

— А что говорить-то, если все сделали сами. Нас даже не спросили, — сказал Звягинцев.

— Нас мов и нэма, — добавил Музыченко.

— Няемка, — высказал свое мнение и Лученок. И хотя никто этого слова до сих пор не слышал, смысл его для всех был понятен.

Я почувствовал, что собрание, так, казалось, хорошо начавшееся, пошло «под откос». «Ну пусть Демидченко мог рубануть с плеча, — подумал я, — но ты? Куда же ты смотрел? Даже Звягинцев и тот, наверное, понял бы, что так поступать нельзя». Вновь наступило молчание. «Что же делать? — мысленно спрашивал я себя. — Отказаться от всего этого, и дело с концом. Комсорг называется. Хотя какой ты комсорг? Так, одно название». Молчание затягивалось и становилось мучительно неприятным.