Но, присмотревшись к его глазам, пощупав тело, мы поняли, что она задела только краешек печени. Кровь уже перестала течь…

– Господи! Матерь Божья! Неужели, такое возможно?

– Видимо, у Отца Небесного есть иные планы на мессира Артура… – осеняя себя крестом, ответил монах. – Мы извлекли обломок стрелы и забинтовали рану, переложив повязки травами и подорожником…

– Вы просто кудесники, святые отцы…

– Монах укоризненно посмотрел на сенешаля:

– Мессир! Такие слова негожи для христианина! Святые люди и слуги церкви не могут быть кудесниками! Это все – от лукавого, сын мой…

– Ой, простите меня, отче.

Взял грех на душу, прости меня Господи… – испугался сенешаль.

– Ничего, сын мой, мы отмолим твой грех… – ему что-то прошептал один из монахов. Старик повернул голову к сенешалю и произнес. – Мессир, раненому нужен покой. Наши громкие голоса потревожат сон рыцаря. А сон для него сейчас – самое лучшее и действенное лекарство…

– Простите, отче. Я беспокоюсь за него. Он, как и все воины, словно дети для меня. Взяв их с собой, я возложил ответственность за них, их здоровье и жизни на себя…

– Похвальные слова, рыцарь. Они делают честь вашему благородству и показывают чистоту вашей души…

Раненый застонал, и что-то произнес в бреду.

Монах жестом показал сенешалю, что ему необходимо выйти из кельи:

– Он опять видит своих родичей. К несчастью, мы не знаем, живы они или умерли. Если они живы, тогда все, слава Богу. А, если, нет…

Сенешаль понял слова. Он истово перекрестился и покинул келью, оставив монахов возле тела Артура де Беллем. Ги спустился во двор аббатства, где пленников гнали на работы несколько молодых рыцарей, среди которых он увидел и Гуго де Арси.

Юноша прямо из кожи лез, чтобы показать всем, и, прежде всего самому себе, что и он может гордо носить звание шевалье и не быть обузой среди отважных крестоносцев.

Пленные катары, смерть которых была лишь отстрочена, испытывали жуткие переживания. Они не знали точное время своей неминуемой казни, но были уверены, что она состоится и не будет отменена. Время их жизней ограничивалось только пребыванием крестоносцев в стенах аббатства. Но, именно эта отсрочка приговора просто изводила их души, наполняя мучением и каким-то смутным сомнением, в котором жутким образом перемешалась зависть быстрой смерти своих товарищей и тревогой, смысл которой сводился к одной ясной и жгучей мысли – а не является ли ошибкой вся их жизнь.

Ведь, если Бог существует, и он не забрал их к себе, а оставил, пусть и на время, жизнь, значит, их души были предназначены для иного. А вдруг, католическая вера, которой поклонялись их деды и прадеды, не такая уж плохая или неправильная. Да, крестоносцы карали смертью еретиков, но это, простите, была война, во время которой одни убивают других.