Она обычная женщина, тяжко трудившаяся ради пропитания, трудившаяся больше отца, который сбежал ради легкой жизни в Крепь и там, наверное, помер. Назад он не возвращался.

Бенак сидел, стискивая руки, прислушиваясь к ее дыханию, желая помочь, отдать ей свое дыхание, наполнить силой - чтобы она смогла отдохнуть в последний миг, не страдать, пережить мгновение покоя - и затем тихо уйти…

Но вот вам суровая правда. Мать его умерла уже восемь дней назад. Он сидел, глядя на пустое кресло, и что бы ни сломалось в его разуме, но он оказался заперт в недавнем прошлом.

Он следит, моет, одевает. Делает для нее что может - мгновения отчаянной любви и заботы - и снова следит, и нет света в глазах ее, она не подает знака, что слышит и понимает его слова, все слова любви, все слова благодарности.

Пойман. Затерян. Не ест, вообще ничего для себя не делает.

Длань Худа коснулась его лба, и он склонился в кресле, и душа матери, в тоске и отчаянии висевшая все эти дни в комнате, скользнула к вечному убежищу.

Иногда мысль о спасении способна увлажнить глаза.

Авеб Тенитт воображал, как затаскивает детей в койку.

Такого еще не случалось, но скоро… А пока он тешится, надевая на шею веревку, чертову петлю, и мастурбируя под одеялом, и пусть глупая жена скребет сковороды на кухне.

Сегодня ночью узел затянулся и не пожелал развязываться. Он становился тем туже, чем сильнее мужчина дергался, и вскоре Авеб кончил, и тут же кончилась его жизнь.

Когда жена вошла в комнату - уставшая, руки потрескались и покраснели от домашних трудов, на языке очередной ядовитый укор непутевому муженьку - то замерла и выпучила глаза.

На петлю. На вздувшееся, синее, едва узнаваемое лицо над петлей. С плеч словно упали тысячи слитков свинца.

Пусть собаки воют снаружи. Пусть ярятся пожары. Она освободилась, и отныне жизнь принадлежит ей и никому больше. Навсегда и навеки.

Неделю спустя сосед увидит ее на улице и расскажет друзьям, что Нисела вдруг стала красивой, потрясающей и полной жизни, что она выглядит на многие годы моложе. Как засохший, но оживший цветок, как бутон, распустившийся под теплым ярким солнцем."

"Потом две старые сплетницы замолкнут, мрачно думая об одном и том же, о сладостном “что, если” и “вот бы”, приносящих в жизнь так много радости.

Теперь им будет о чем потолковать.

А, между тем, десятки детей останутся невинными еще на некоторое время.

Вдова Леббиль по большей части была женщиной разумной. Но иногда мирное настроение преображалось в нечто уродливое, близкое к ярости и способное забывать о вызвавшей его причине. И каждый, каждый раз испепеляющую ярость вызывало одно и то же.