– Чепуха! В вас говорит убеждение, будто ненависть изнурительнее любви. С чего бы это? А если бы так оно и было, то какая разница? Предположим, мы предпочтем жить на износ. Предположим, станем ускорять темп человеческой жизни, пока человек не одряхлеет к тридцати годам. Что с того? Неужели вы не понимаете, что смерть индивида не есть смерть? Партия бессмертна.

Как обычно, этот голос вверг Уинстона в беспомощность. Более того, давил страх, что если он станет упорствовать в несогласии, то О’Брайен вновь приведет в движение стрелку. И все же смолчать не мог. Слабенько, бездоказательно, безо всякой опоры на что-либо, кроме своего невыразимого ужаса от сказанного О’Брайеном, он вновь повел атаку:

– Я не знаю… мне все равно. Так или иначе, у вас не получится. Что-то вас одолеет. Жизнь одолеет вас."

"– Уинстон, жизнь мы держим в узде, на всех уровнях. Вам представляется, будто существует некая человеческая природа, что придет в ярость от того, что мы делаем, и обернется против нас. Только человеческую природу мы создаем. Люди бесконечно податливы. Или, по-видимому, вы вернулись к своей старой идее, что пролетарии или рабы восстанут и свергнут нас. Выбросьте это из головы. Они беспомощны, как скоты. Партия и есть человечество. Остальные вне него значения не имеют.

– Мне все равно. В конечном счете они побьют вас. Рано или поздно поймут, что вы из себя представляете, и тогда порвут вас в куски.

– Есть у вас хоть какое свидетельство, что это происходит? Или назвать причину, почему должно происходить?

– Нет. Я верю в это. Я знаю, что у вас не получится. Есть во Вселенной что-то… не знаю, некий дух, принцип некий… который вам никогда не одолеть.

– Вы верите в Бога, Уинстон?

– Нет.

– Тогда что же оно такое, этот принцип, что одолеет нас?

– Не знаю. Дух Человека.

– Вы считаете себя человеком?

– Да.

– Если вы человек, Уинстон, то последний человек. Ваш вид вымер, а мы ему унаследовали. Вы понимаете, что вы один? Вы вне истории, вас не существует. – О’Брайен сменил тактику и жестко бросил: – Вы верите в свое моральное превосходство над нами, лживыми и жестокими?

– Да, я верю в свое превосходство.

О’Брайен молчал. Заговорили два других голоса. Не сразу, но в одном из них Уинстон узнал свой. Запись разговора, который он вел с О’Брайеном в тот вечер, когда вступил в Братство. Слышал себя, уверявшего, что готов прибегнуть к обману, лжи, шантажу, поощрять проституцию и наркоманию, распространять венерические заболевания, плеснуть кислотой в лицо ребенку… О’Брайен нетерпеливо махнул рукой, словно давая понять, что продолжать не имеет смысла, повернул выключатель – и голоса умолкли.

– Вставайте с кровати, – велел он.

Путы ослабли. Уинстон спустил ноги на пол и неуверенно поднялся.