За пять минут нужно было взлететь на холм и успеть…

«Никто вам помогать не собирается, – сказал миллион лет назад Чалый. – Никто».

Это правильно, подумал на бегу Севка. Наверное, правильно. Глупо, но правильно. Ведь он точно знает, что успеет… Лучше бы прибежать раньше, но даже так, как вышло, все равно хорошо. А если бы он не успел? Вот сейчас остановиться, рвануть Костю, повалить его в траву и сидеть-ждать, пока не прогремят те самые выстрелы, и проверить, работают парадоксы, изобретенные фантастами, или нет. И что произойдет, если Севка и Костя на самом деле не успеют?

Лучше уж попробовать успеть пораньше.

Севка прибавил.

Земля была твердой, бежать было почти удобно, только высокая жесткая трава путалась под ногами. Ничего, подумал Севка и скомандовал себе: шире шаг.

Тут главное не мешкать и не оглядываться. Костя отстал, Севка уже не видел его краем глаза, а слышать не мог – в ушах гремело и трещало.

Еще быстрее…

На часы он тоже не смотрел, незачем. Если все предопределено, то все равно все получится… Ну, урядник решит выкурить две самокрутки вместо одной. Или у Грыши зачешется нос…

Над головой у Севки загрохотало.

Бомбардировщики. «СБ», которые немцы расстреляли – расстреляют – перед тем, как урядник дядя Яша подал команду. Черт, времени почти нет, а до вершины холма еще метров десять. И дыхание совсем сбилось, хрип колючий и темнота, застилающая глаза. Будет смешно, если Севка просто не сможет стрелять…

Бомбардировщик, задымив, пошел к земле, крутанулся через крыло и упал. На месте падения вспух черный дымный пузырь, пропитанный багровыми всполохами. Медленно пополз вверх черный столб.

Немецкие истребители вились вокруг третьего, подраненного, словно играли, посверкивая солнечными бликами на крыльях. Весело так и несерьезно.

Вершина.

Севка упал на живот, жадно хватая пересохшим ртом воздух. Вскинул винтовку к плечу.

В ста метрах от него казаки собирались расстреливать двух изловленных командиров Красной армии. Севку и Костю.

Севка тихо застонал, стер ладонью пот, крупными каплями повисший на бровях.

Это было странно – видеть себя вот так, со стороны. Не в записи или на фото, а вживую.

Вот он стоит, смотрит на расстрельную команду. Не он смотрит, поправил себя Севка, а я смотрю. Я сам смотрю на себя и смотрю на карабин в руках у Грыши. И на ствол этого карабина только что села бабочка. Или уже улетела, ее отсюда не разглядеть. А Севка не помнил… ведь не помнил, не мог вспомнить, бабочка была до падения бомбардировщиков или после… Наверное, до…

Севка оттянул затвор СВТ, несколько раз вдохнул-выдохнул, успокаиваясь. Ствол танцевал, не желая замереть на мишенях.