Моника, развлекаясь беседой с писателем об искусстве и литературе, спрашивала себя в то же время, почему так странно растет их взаимная симпатия? Он был некрасив еще больше, чем в их первую встречу, у Виньябо. Резкость в суждениях и его грубость не отталкивали ее сейчас. Что же это? Смутное влечение к человеку, связанное с неизгладимыми воспоминаниями? Бессознательная связь с дорогим сердцу прошлым? Но тогда она с тем же удовольствием продолжала бы разговор и с Бланшэ, когда тот подошел к ней в Лувре!.. «Нет, меня влечет эта прямота, — подумала она, слушая его резкий голос. — Он честный человек». Наивность души, скрытая грубоватой личиной, сила чувств, звучащая в острых словах, поражали Монику в Буассело редкой для нее и ценной новизной.

Несколько раз она отмахивалась от укоризненных жестов мадам Бардино.

— Сейчас приду.

Но минуты летели, а они все еще разговаривали.

— Прощай, изменница, — крикнула ей Понетта, уходя.

Она очень скучала с сонным Рансомом и обозлившимся Пломбино. Когда Моника их бросила, они снова заговорили о своих нескончаемых делах… Понетта находила, что у Моники положительно не все дома! С такой дурой ничего не выйдет! Пренебрегать миллионами, когда можно их взять, не давая ничего взамен! Предпочесть барону этого рыжего невежу!

Все трое с достоинством прошли мимо их стола. Умолкший Буассело проводил их глазами. Как всегда сгорбленный, точно под тяжестью своего прошлого, последним вышел Пломбино. Моника весело крикнула им вслед:

— Счастливого пути!

Буассело ее передразнил:

— Однако же этот толстяк… гиппопотам, как вы его называете… Он, кажется, очень уязвлен.

— Бедный!..

Она в нескольких словах рассказала ему о несчастной страсти Пломбино, рассказала, почему он сделался одним из самых крупных благотворителей Нансеновского комитета.

— Барон филантроп, — сказала она иронически. — Вы над ним не издевайтесь…"

"— Барон? — воскликнул Буассело с деланным изумлением. — Барон? Что это за птица?

Она рассмеялась. Ей, как и ему, казались нелепыми эти титулы псевдодворянства, льстящие только самому пустому тщеславию. Ловушка для дураков — добыча спекулянтов на человеческой глупости!

— И подумать, — сказал Буассело, — что однажды пробушевала ночь четвертого августа! Революция, где ты?

Кафе опустело. Лакеи составляли стулья.

— Час! — сказала Моника. — Уже поздно!

— Правда, — удивился Буассело, — как пролетело время!..

На углу Оперы он стал поспешно прощаться.