Моника старалась вспомнить — кто это?

Кровожадный взгляд, глаза, как у кошки, рыжая борода… Нет, забыла! Он сосредоточенно посасывал свою коротенькую трубку. Незаметно вошли Фернанд Дюссоль с женой и сели рядом с незнакомцем. Моника почувствовала, что говорят о ней. Дюссоль приветливо поклонился. Из симпатии к одному и из любопытства к другому ей захотелось подойти. Она встала и поздравила с успехом старого поэта и его жену. После первого приветствия Дюссоль познакомил:

— Режи Буассело, Моника Лербье.

— Мы знакомы, — сказала Моника, сердечно пожимая неловко протянутую, узловатую руку.

— Вы читали «Искренние сердца»? — спросила г-жа Дюссоль.

Буассело пробурчал:

— Пятое издание. Мир тесен, как известно, мадам.

Моника пошутила:

— Уж не так тесен, если за целые четыре года не имела удовольствия вас встретить, — и объяснила Дюссолям: — мы познакомились у Виньябо… давно.

Она заметила удивление писателя. Он незаметно, застенчиво ее разглядывал. Неужели же она так изменилась? Ей вспомнился взгляд Бланшэ на прошлой неделе. Буассело тоже не мог прийти в себя от изумления.

— Да… давно, — пробормотал он смущенно.

— Так что вы меня почти не узнали.

— Вы остриглись, но все-таки я вас первый узнал, ответил писатель.

— Но с трудом?

Он не ответил. Да, в ней уже не осталось ничего от той блестящей девушки, которую он помнил. Перед ним сидела женщина, смятая жизнью, несчастная, замкнувшаяся в своей скорлупе. Бабочка превратилась в гусеницу. Сколько невыплаканных слез в когда-то синих, а теперь посеревших, как дождливое небо, глазах!

Буассело докурил свою трубку. Разговорились. Дюссоли ушли, но разговор продолжался. И даже — к ее удивлению — им стало лучше вдвоем.

Моника с удовольствием узнавала ту резкость мыслей и грубоватую искренность, которые ее когда-то поразили, но не возмутили.

— Вы, — сказал Буассело, глядя ей прямо в глаза, — вы делаете глупости. Вы курите?

— Вы тоже!

— Мы курим разный табак. Мой возбуждает, ваш — одурманивает.

— И это заметно? — спросила она, поглядев в зеркало на свое осунувшееся под румянами лицо.

— Очень даже, — пробурчал он. — Вид у вас отвратительный. Щеки впали. А глаза!.. Опиум и кокаин! Я сразу догадался. Этого не скроешь.

Она ответила серьезно:

— Нет, можно скрыть.

— Что?

— Время!

Он возмутился:"

"— Очень вам это нужно! И вы еще воображаете себя очень умной. На свете есть масса других вещей, кроме созерцания собственного пупа и слез над крохотными личными несчастьями. Да знаете ли вы что такое горе? Вот я вам скажу. Сегодня утром я зашел на кухню отдать кое-какие распоряжения моей прислуге и застал ее разговаривающей с женщиной, разносящей по домам хлеб. Высокая такая старуха, с суровым лицом.