При мысли, что Никетта обманута, его глаза загорелись веселым огнем. Простота Моники окончательно привела его в чувство. Она сказала:

— Вы очень хорошо танцуете. Пойдемте еще!

Раскрасневшаяся, с блестящими глазами, Моника отдавалась наслаждению без тени ложного стыда. «В конце концов это не более как гимнастическое упражнение… Но даже очень приятное! Я не знала!»

На другой день в «Синем репейнике» она равнодушно слушала Эдгара Лэра.

Приведенный сюда Бриско, он самостоятельно уточнял Детали декораций, к большому изумлению Клэр. Это была мадемуазель Чербалиева, старшая продавщица Моники.

Выброшенная за борт революционным шквалом, она играла из-за куска хлеба в синематографе и теперь была счастлива в новом своем убежище.

— Первую комнату, где зарождается любовь, я представляю себе обтянутой материей цвета раздавленного майского жука. Крупные складки… ничего больше. Преддверие рая… Мебели немного… Кушетка Рекамье и этажерка черного лака. И подушки, подушки, подушки…

Никетта стиль модерн одобряла. Бриско мало интересовался этим вопросом и рассеянно стучал концом трости по животу индусской бронзовой статуэтки.

— А! — заревел Эдгар Лэр в порыве нахлынувшего бешенства. — Довольно! Ты мне действуешь на нервы!..

Стекла задрожали от этого окрика. Он снял широкополую фетровую шляпу, закрывающую его гениальный лоб, бросил ее на кресло и отер пот маленьким зеленым шелковым платочком, свисавшим из кармана пиджака. Его крупный череп возвышался над бульдожьим морщинистым лицом, со сплющенным носом и отвислыми губами.

«Он сумасшедший, этот господин», подумала Моника.

— Во второй — любовь уже разгорелась… Страсть!.. Красное, красное и золото! Кровь, кровь! Гамма красных цветов. Самых ярких, самых кричащих. Вот!..

Моника едва сдерживала смех.

— Ваши указания превосходны. Я представляю себе… а мебель?"

"— Никакой мебели, ковры и подушки, подушки, подушки…

Клэр, делавшая отметки карандашом, воскликнула:

— Восхитительно!

Эдгар Лэр с достоинством поклонился и, обращаясь к Монике, сказал:

— Вы поняли? Образцы через три дня…

— Я приложу все старания.

Он небрежно проговорил, оглядывая помещение:

— У вас есть талант! И после того как вы поработаете со мной…

Широким жестом он показал блестящее будущее, которое ее ожидало, и надел шляпу с гордостью испанского гранда. Потом, обращаясь к Бриско, сказал:

— Идем, старина? Честь имею! — и величественно удалился.

Моника подняла глаза к небу, а Никетта воскликнула:

— Хорош каналья!

— В своем роде!

Никетта остроумно издевалась над ним.

— Какая заносчивость!..