Сейчас, когда государь с семьёй был под арестом, часы стали особенно дороги Тимофею, храня в себе память о великом человеке, державшем их в руках. С мелодичным звуком крышка часов мягко защёлкнулась, прикрывая циферблат с золотыми стрелками. Такие же часы были пожалованы и Всеволоду с Зинаидой, от одной мысли о которой у доктора тревожно защемило сердце: «Как она там, в Швеции, моя Зиночка?»

Он сам месяц назад отвёз её в очаровательный городок Вестерос, что неподалёку от столичного Стокгольма, куда незадолго до переворота Зинин отец господин Арефьев был послан на завод «Хугсварна» представителем от Департамента судостроительной промышленности. Предполагалось, что Зина погостит там недельку-другую, а накануне венчания вернётся с родителями и слепоглухонемой сестрой Танюшей обратно в Петербург. Кто мог предположить, что в России начнётся такая вакханалия? Никто.

– Тима, мы с Кристиной отдохнули, попили чаю и уходим, – вывел его из задумчивости спокойный голос Всеволода, – оставайся в больнице, пока не рассветёт. Не подвергай себя ненужной опасности.

– Хорошо, – согласился с братом доктор, мимолётно подумав, что он и не смог бы пойти домой, даже если бы очень захотел. Работы было – непочатый край, а с улицы несли всё новых и новых раненых.

Как на войне.

2

После тяжёлой смены Тимофей шёл домой совсем без сил, словно всю ночь не у операционного стола простоял, а мешки с песком ворочал. «Люди не мешки, – задумчиво прошептал он и вздохнул. – С мешками было бы куда проще: принёс – скинул, принёс – скинул. А с людьми, да ещё с больными, надо поговорить, успокоить, уврачевать боль, а уж потом уложить на приготовленную койку. Хотя какая там койка. Мест не хватает даже на полу».

Полдень, а кажется, будто полночь, – настолько всё кругом мрачно и темно. В конце ноября всегда заволакивало темнотой большой город на берегу Финского залива, как будто сама природа хотела указать людям их скромное место в мироздании, но если до революции столица великой империи сияла множеством огней, то сейчас люди смертельно боялись увидеть ночью свет в окне дома. Он указывал на то, что в квартире идёт обыск.

У дверей булочной змеёй вилась длинная очередь голодных людей, переминающихся на морозе с ноги на ногу.

– Расходитесь, граждане. Хлеба не будет! – оправдываясь, кричал булочник Семён, надеясь на всеобщее сочувствие и понимание.

– Не будет?! Мироед! – в ответ народ угрожающе зашевелился, и пекарь с испугом спрятался за дверь.

Тимофей знал, что спастись Семёну не удастся, что толпа, загудев, ворвётся в магазин в поисках хлеба и в голодной ярости примется крушить прилавки и бить зеркальные стёкла витрин.

– Доброго здоровьица, господин доктор, – прошелестел за спиной тихий женский голос.