Бессонница и часы, проведенные в коридорах собственных воспоминаний, помогли ей вспомнить то, что она успела забыть. И увидеть то, что она отказывалась видеть. Такеши заботился о ней. Оберегал. Выслушивал упреки и истерики. И каждый, каждый раз делал вид, что ничего не случилось, когда, несколько оправившись, она вновь начинала говорить с ним по-человечески. Ему даже не были нужны ее сбивчивые извинения. А ей ведь стоило извиниться хоть раз!.. Он сам просил у нее прощения.

А ведь Наоми знала, как могут обращаться с женами мужья. Знала лучше прочих. Она помнила, как вел себя отец. Слышала рассказы о мужчинах из других кланах. В ином месте ее бы вышвырнули за ворота поместья, и никто за нее не вступился бы. Ее бы могли отослать, могли убить, в конце концов, и действительно взять новую, молодую, здоровую жену.

Все те проклятья и злые слова, которые она кидала в лицо Такеши, могли быть ее реальностью, окажись ее муж другим человеком. Но он сносил все ее упреки, все ее истерики. Он не сказал ей ни одного дурного слова. Ни разу ни в чем ее не обвинил. Он нянчился с ней как с малым дитем…

Ее громко заурчавший желудок нарушил воцарившуюся между ними тишину. Хмыкнув, она накрыла ладонью живот. Еще две недели назад она могла почувствовать новую жизнь под своими пальцами… Наоми прикусила изнутри щеки и мотнула головой, ведя внутри себя невидимую борьбу. Она не будет думать об этом сейчас. Не будет.

Она начала подниматься, но Такеши ее опередил.

— Останься. Тебе лучше отдохнуть.

— А где Мисаки? — опомнившись, спросила Наоми. Она привыкла, что верная служанка всегда рядом и всегда готова помочь, что бы она ее ни попросила сделать.

— Я велел ей отдохнуть. Она уже засыпала на ходу, — глухо отозвался Такеши, повернувшись к Наоми спиной.

До утра ему нужно решить, что делать дальше. Он не сможет ничего утаить от Наоми, если вдруг отошлет прочь ее любимую служанку и сводную сестру. Или прикажет пробовать ее еду. Да и будет ли от такого приказа толк? Рю-сама говорит, и он сам так думает, что травили не столько Наоми, сколько его детей. И не ядом, а безобидным снадобьем, которое не причинит вреда никому, кроме женщины в тягости. И потому бессмысленно пробовать еду Наоми. И уже поздно…

Голова шла кругом, и он провел забинтованной ладонью по глазам. Он шел по темному, безлюдному дому, мягко ступая босыми ногами по татами, и не ощущал привычного спокойствия, которое было с ним всегда, стоило лишь пересечь границы поместья. Он не смог распознать противника в самом сердце своих земель. Он пустил его так близко, как никого и никогда не пускал. Он был глупцом.

Взяв с собой пару пресных лепешек, он вернулся в спальню.