– Выплевывайся. Немедленно! Иначе сам тебя вытряхну.

– Ты нормальный? – визжит кобра. Поелозив задницей, садится, но убираться не спешит. – Нет, ты точно псих! Что за бзик, блин? Чем я тебе мешаю? Я очень даже тихо сплю! Ты через минуту о моем присутствии забудешь, отвечаю!

– Забуду. Конечно, – для самого себя какие-то странные, задушенные, крайне глухие интонации выдаю. А потом быстро вдыхаю и резко выкрикиваю: – О тебе, блядь, забудешь!

Чарушину это, к сожалению, не отталкивает.

Лишь подбивает на подстрекательство.

– Проверим?! Проверим, Дань?!

– Нет, Марин! Нет!

Только после этого между нами прокрадывается первая затяжная пауза. Трудно определить, насколько долго молчим. Минуту или чуть больше, но ощущается долго. Мы будто зависаем, не зная, что делать дальше.

– У тебя какой-то жесткий пунктик против совместного сна… – шепчет Чарушина крайне тихо. Без особых эмоций, почти ровно. Немного задумчиво. – Я бы могла помочь тебе от него избавиться.

– Нет, Марин.

Не могла бы. Потому что я не хочу от него избавляться.

Это не просто психологическая блокада, хотя и она тоже. Это прежде всего сознательный выбор.

– Дань… Ничего в этом страшного... Давай заночуем вместе, и ты сам поймешь, что…

– Нет, Марин, – повторяю в разы жестче.

– Тебе, что, меня совсем не жалко? – пищит она, в очередной раз меняя тон. – Сможешь спать, пока я там одна-одинешенька от страха трясусь? Сможешь?!

– Смогу! – заверяю чересчур агрессивно. – Прекрасно, Марин, спать буду! Чудесно! Как обычно!

– Ну и… Ну и ладно, Дань! – выдает крайне высоким тоном. На самой верхней октаве он дрожит. С шумом вытолкнув воздух, уже совсем тихо шелестит: – Пошел ты…

Еще две секунды, и кобра реактивной ракетой уносится прочь, а я с облегчением откидываюсь обратно на спину. Перевожу дыхание. Прикрываю веки. Замедляю ход сердца. То есть… Я, мать вашу, только пытаюсь это сделать. Безуспешно. Долбит оно. С такой дурью, будто стараниями каких-то высших сил вознамерилось вынести мне ребра.

Мне похрен. Похрен, что ей страшно. Похрен.

Я что, обязан ее всю оставшуюся жизнь нянчить? То, что она Чарушина, не значит, что я буду о ней заботиться в ущерб себе. Спать с ней в одной кровати – это уже за гранью. Нет, на такое я точно никогда не пойду. Никогда.

Много чего еще прокручиваю в голове. И в конце что? Поднимаюсь и, мать вашу, иду к Маринке. Не ищу себе оправданий. В тот момент у меня их нет. Думаю лишь о том, что придется просто не спать. Пусть она дрыхнет, а я – нет. Не буду. Ни за что.

Едва открываю дверь в Чарушину комнату, ярость по груди вверх обжигающей волной рвется. А опадает уже каким-то гребаным восторгом.

– Марина, блядь… – выдыхаю сдавленно.

Как бы то ни было, охуеваю, конечно, знатно.