Он тянется ко мне, пытается поцеловать. Его движения слегка вязкие, неуклюжие, пьяные. Ругается сквозь зубы, называет себя мудаком, говорит, что я свожу его с ума. Это так на него не похоже. Так сильно отличается от моего спокойного, деликатного Сашки Григорьева, что в моменте действует отрезвляюще, смывает остроту с воспоминаний. Потому что они как будто про кого-то другого, похожего на него, но не вот этого.

— Я все просрал, Май. Все, блядь, так тупо… проебал. Нашу любовь. Нашу жизнь. Все из-за моей трусости. Но я больше не боюсь. Слышишь?

Я пытаюсь отстраниться, мягко, но настойчиво.

— Ты пьяный, Григорьев.

— Пьяный, — безропотно соглашается. — Но я никогда не был трезвее, чем сейчас. Смотрю на тебя и понимаю, что потерял. А я больше не хочу тебя терять.

Он снова обнимает, утыкается лицом мне в шею.

— Я люблю тебя, Пчелка, — шепчет он, и его голос дрожит. — Люблю. Буду бороться за тебя, можно? Со всем миром. Только скажи, что у меня есть шанс. Хоть один. Скажи, что я, блядь, не все разрушил.

Я с трудом вырываюсь из его объятий.

— Мне… мне нужно… поменять полотенца, — лепечу первое, что приходит в голову, и выбегаю из ванной, оставив его одного, без ответа.

На часах почти десять вечера. Я мечусь по своей пустой квартире, как загнанный зверь. В голове — гул.

Слова Орлова.

Образ Славы и Алины.

Признание Саши. Все смешалось в один безумный, невыносимый ком.

Я не знаю, что делать. Я в панике.

И в этой панике, в этом отчаянии, делаю единственное, что кажется спасением.

Хватаю телефон. Дрожащими пальцами нахожу номер Славы.

Пишу быстро и сбивчиво, не давая себе времени подумать. Пальцы летят по экрану, подгоняемые диким, иррациональным импульсом: «Завтра суббота. Если ты не против, можно сходить в кино. Даже на вечерний сеанс».

Нажимаю «отправить» и замираю, глядя на экран.

Что я наделала? После нашего последнего разговора, после той безобразной ссоры…

Это безумие. Я же сама его оттолкнула.

Но что, если это — мой единственный шанс?

Шанс… на что?

Я не знаю. Просто поговорить. Услышать его голос. Увидеть его. Убедиться, что он настоящий, такой, как сейчас, а не тот модник трехлетней давности, который смотрел влюбленными глазами только на одну женщину — ту, которая, возможно, носила его ребенка и подаренный им бриллиант.

Проходит пять минут. Десять. Дубровский не отвечает."

"Я иду на кухню, механически ставлю чайник. Готовлю Сашке чай с лимоном, как он любит — выдавливаю сразу много, а дольку бросаю в мусорное ведро, чтобы не горчила. Несу его в спальню. Но Григорьев уже спит. На моей кровати, на животе, уткнувшись носом в подушку.

Чашку ставлю на тумбочку, а сама усаживаюсь на край кровати, разглядываю, как изредка подрагивают его длинные ресницы, а из приоткрытого рта раздается размеренное дыхание.