Что еще? Что еще могло случиться в этом бесконечном, проклятом дне?

Пока жду его, механически завариваю чай, достаю из холодильника сыр и ветчину, на скорую руку делаю несколько сэндвичей. Руки двигаются сами по себе, в голове — туман. Я пытаюсь угадать, что кроется за этим визитом, прокручиваю в голове самые разные варианты. Юля? Что-то с сыном? Проблемы на работе, из-за которых его могли отстранить от полетов? Для Сашки это был бы самый страшный удар, он же на этом чертовом небе просто помешан. Что-то еще, о чем я даже не догадываюсь?

Ровно через полчаса раздается звонок в домофон. Я открываю дверь и первое, ч то сразу бросается в глаза — Сашка выглядит измученным. Под глазами — темные круги, на лбу — резкая глубокая складка. Он одет в простое темное пальто и джинсы, но даже в этой повседневной одежде чувствуется какое-то внутреннее напряжение, которое буквально вибрирует в воздухе.

Григорьев, не глядя на меня, молча проходит в квартиру.

Замечаю в его руке увесистый бумажный пакет без опознавательных знаков.

— Привет, — говорю я, закрывая за ним дверь. — Чай будешь? Я тут…

— Не надо, — обрывает меня на полуслове, ставит пакет на кухонный остров. Звук от удара пакета о столешницу получается глухим и тяжелым. — Это тебе.

Я подхожу, с недоумением заглядываю внутрь.

Что за…?

В пакете — деньги. Пачки евро. Аккуратные, плотные, перетянутые банковскими лентами.

Их… много.

— Что… что это? — шепчу я, не в силах оторвать взгляд от этого нереального зрелища.

— Сто тысяч, — голос Саши ровный, почти безэмоциональный. — Евро. Думаю, на первое время хватит.

Я поднимаю на него ошеломленный взгляд.

— Григорьев, ты… ты с ума сошел?! Откуда? Зачем?!

Сашка смотрит на меня как-то странно. Обычно всегда с теплом. иногда с упрямством. Иногда с улыбкой, как взрослый на маленькую, хотя всего на пару лет старше меня. А сейчас с какой-то…. обреченностью? Или даже злостью.

И его вдруг прорывает. Не на крик, нет. На что-то гораздо более страшное.

— Зачем, Майя? — в его голосе появляется горечь, обида, которую он как будто очень долго сдерживал. — А ты сама как думаешь? Я, блядь, узнаю от посторонних людей, что ты продаешь свою машину! Что у тебя серьезные проблемы! Что твоя сумасшедшая сестра вляпалась в какое-то дерьмо по уши! А ты молчишь! Ты, блядь, молчишь, Майя! Как будто мы с тобой чужие люди! Как будто между нами ничего не было!

Я отшатываюсь, как от пощечины.

— Я… я не хотела тебя грузить, — лепечу я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. — У тебя и без меня проблем хватает…

— Не хотела грузить?! — он делает шаг ко мне, и в его глазах я вижу такую боль, что сердце болезненно сжимается, и хочется тут же переиграть назад и не говорить все эти сухие казенные вещи. Вообще ничего не говорить.