Лишь к вечеру подъехал старший охранник на мотоцикле прямо к палаткам.

Рябой, кашеваривший у костра, по виду понял — умер Василь Василич. У старшего охраны лицо черней ночи. Видно, не спал.

А тот, заглушив мотоцикл, враз в палатку головой сунулся. Не перекурив, не перекусив, без глотка воды.

Поспешивший к нему с расспросами охранник вылетел с трясущимися губами. Как шибанутый, не сказал — прохрипел:

— Сталин умер…

Рябой, прогнав муху со лба, уставился на охранника удивленно:

— А тебе он кто? Мама родная? Вот у меня на Колыме кент накрылся, на прииске. Так это фартовый был! Медвежатник! Он, зараза, отмычкой лучше, чем ложкой, вкалывал.

Башли огребал лопатой с каждого дела! Его все законники знали. От Архангельска до Колымы! Все «малины» его встречали стоя! Он пахан паханов был! Из рыжухи хавал. Красиво жил, гад! У него башлей было столько, сколько во всей тайге деревьев не наберется. А и тому кранты! Кончился. Так этого было за что жалеть. Не замухрышка, не пидер, не фраер, честный вор! Его Одесса и Ростов на руках носили! Вся элита! Вот этого жаль! А ты про кого трандишь? — оглянулся Рябой, но охранника и след простыл. Никого рядом.

Вечером, когда к костру на ужин пришли сучьи дети и фартовые, старший охраны подошел к костру, сказал, словно уронил:

— Сталин умер…

У костра сразу затихли голоса. Кто-то уронил ложку.

— Господи! Упокой душу усопшего! — перекрестился Харитон истово.

— Как же жить теперь станем? — послышался голос Митрича.

— А тебе не едино вкалывать? Хочь при Сталине иль без него? Дай Бог вживе выбраться, — оборвал старика бульдозерист и принялся за ужин.

— А Василь Василич? Как он? — спросил Трофимыч, единственный из всех.

— Нет его.

Умер.

— Жаль мальчонку, — тихо прошептал Костя.

Глава 3

В этот вечер у костра остались немногие. Политические в палатке улеглись пораньше. Фартовые о чем-то шептались. Даже охрана от своих палаток не отходила.

— Что теперь будет, чего ждать? Станет легше иль, наоборот, лиха злейшего жди? — послышалось из палатки Трофимы- чевой бригады.

— По закону амнистию надо ожидать, когда другой заступит. Без того нельзя. Без головы мужики не смогут, как «малина» без пахана — одни провалы. А коль амнистия — нам воля светит. Она в первую очередь условников касается.

Глядишь, шустрей на волю выскочим, — говорил Шмель вполголоса.

— Верняк бугор ботает. Нам хрен с ним, кто накрылся иль родился, лишь бы свой понт иметь с того. Теперь, как я рогами шевелю, недолго нам париться в этой камарилье, тайге. Глядишь, через неделю выпрут нас отсюда. И пока вождя оплакивают, мы пожируем, погужуем. Нынче многим не до нас станет, — соображал Линза.

— Теперь жди перемен. Многое, чую, поменяется, — говорил Ванюшке старший охраны.

Даже новостями из дома не делились, как обычно.