— Домработница забыла мой костюм забрать из химчистки. Вот я и решил от безделья за ним съездить. Прекрасное субботнее утро, солнышко светит, настроение почему-то гнусное… Вдруг вижу, сидит в сугробе моя дуреха и сопли размазывает. Да еще блажит на всю улицу. Хорошо, что мимо ехал я, а не менты. Сидела бы сейчас в каталажке, вот папуле-то радость.

— Благодарствую, Сергей Львович, — низко поклонилась я. — Или как тебя там…

— Чего в сугробе-то сидела, юродивая? Не утерпела и к Стасу подалась? А он послал тебя подальше? Или все-таки ты его?

— Он меня.

— Ну, для разнообразия можно и ему тебя послать.

Меня больше не трясло как в лихорадке, и мир вокруг выглядел привычным, но легче от этого не стало. Недавнее отупение сменила злость, хотелось разнести все вокруг, разбить, изуродовать, хохоча во все горло. Желательно, начав с себя. Но буйство Сергей Львович пресечет парой хороших затрещин.

— Иди сюда, — я приподнялась и ухватила Берсеньева за ремень брюк.

— Эй, полегче! — прикрикнул он. — Немытыми руками — и к самому святому.

— Я только что из ванной, и руки у меня чистые. Давай трахнемся.

— С чего вдруг? — хмыкнул он.

— Сегодня суббота.

— Не пойдет, — покачал он головой. — Думаешь, я не понимаю, чего тебя так плющит? Стасик тебя отшил, так ты решила, чем хуже, тем лучше? Трахнешься со мной, и дороги назад уже не будет?

— Не твое собачье дело.

— Мне-то это на хрена? — возмущенно спросил он.

— Придумай что-нибудь, — пожала я плечами.

— Ага. И думать нечего. Ты ж меня потом возненавидишь. И я лишусь, не буду говорить единственного друга, они мне на фиг не нужны, но дорогого моему сердцу существа.

— Собаки-компаньона?

— Точно. А с собачками я не трахаюсь.

— Тогда вали отсюда, надоел.

Я накрыла голову подушкой и почти тут же забыла о его существовании. Но Берсеньев тихо удалиться не пожелал, хоть я на это и рассчитывала. Стащил подушку с моей головы и заявил:

— Если ты с горя надумала удариться во все тяжкие, предупреждаю сразу: затея глупая. Будет только хуже. Поверь человеку, который на этом собаку съел. Душевные раны задорным траханьем не лечатся. Поутру муторно до отвращения. В основном к себе. Порочный путь, дорогая. — Сев рядом, он обнял меня за плечи, а я сказала:

— Не трогай меня. — Получилось испуганно.

— Ну, вот… то трахнуться предлагаешь, то шарахаешься. На тебя не угодишь. Повторяю в который раз: у меня к тебе сугубо платонические чувства. Связаться с такой, как ты, значит нажить геморрой на всю оставшуюся жизнь, чему твой Стасик яркий пример.

— Почему это? — спросила я, нахмурившись. Его слова, как ни странно, здорово задели.

— Потому… ну-ка, подвинься. — Он лег рядом, обнял меня, пристроив мою голову на своем плече. — Есть бабы, которые не отпускают, — продолжил с усмешкой.