— Я тебя убью, если будешь меня так называть.

А потом он поцеловал меня, и я забыл обо всем, кроме его жаркого жадного рта и языка, неуклюже толкающегося в мой. Если ему и не хватало навыков, он более чем компенсировал это энтузиазмом и своего рода свирепостью. Поцелуй был мокрым, и мы не раз сшибались зубами, но он — как и галстук, который Тоби до сих пор сжимал — неоспоримо заявлял на меня права. И посреди всей этой влажной мягкой бархатистости я почувствовал что-то еще — гладкое, теплое и неподатливое, скользящее по мне. Пирсинг в языке? О боже. Маленький жесткий секрет в самом сердце его поцелуя.

Я позволил ему делать со мной все, что хочется, открылся ему, предложил себя и крепко обнял. Постепенно эти объятья переросли во что-то необузданное — нетерпеливые, пихающиеся поцелуи, какими я в последний раз обменивался с Робертом еще будучи в возрасте Тоби, когда мы были больше помешаны на сексе, чем компетентны в нем. Я забыл, насколько это приятно — вот такой коктейль вожделения и неуверенности — насколько он раскрепощает и пьянит."

"Становилось жарче — между нашими ртами и всеми точками соприкосновения тел, местами, где мои руки трогали его.

Наше дыхание одновременно перешло из ровного в прерывистое. А когда я подтянул его ближе, чтобы толкаться своим запертым под слоями одежды членом ему между бедер, он выгнулся дугой мне навстречу, постанывая в нетерпении. Я сходил с ума и в то же время упивался этими грубыми столкновениями ртов, членов и сущностей.

Я скинул его с колен, и он упал на спину на диван, инстинктивно раздвигая ноги, чтобы впустить меня между них. Я приземлился сверху, поймав его свободную руку и прижав ее к одной из подушек.

Его пальцы переплелись с моими, и мы все еще целовались, и извивались, и цеплялись друг за друга.

Пока Тоби в конце концов не оторвал свой рот от моего.

— Эй. Слышь… эй…

Я отпрянул, выпустив его запястье.

— А? О. Господи. Извини.

— Ничего. — Он взял в ладони мое лицо и притянул для еще одного поцелуя, прошелся зубами мне по нижней губе, снова заставив простонать. — Просто, ну… Я же до сих пор вроде как в обиде на тебя.

Я посмотрел на него. Судя по голосу, да что уж там — и по виду, обиженным его не назовешь. Другое дело, как следует совращенным — набухшие губы, раскрасневшиеся щеки, а синевы глаз почти не видно за расширенными зрачками.

Но тут я понял, и мой член — как он вообще смог? — затвердел еще больше.

— Прости меня. — О господи, извинения мне даются не лучше, чем ему злость, с моим-то полным вожделения голосом.

Он скрестил руки за головой и несколько театрально потянулся. Толстовка задралась, показав полоску бледной кожи.

— Слова, одни слова, Лори. Если правда хочешь получить прощение, мне кажется, тебе стоит его заслужить.