— Извини, я не имел в виду… — Он еще пытается толком проснуться.

— Имел-имел, но ничего страшного. Давай, садись. Я и чай заварил.

На это он реагирует и выпрямляется. Одеяло спадает с плеча, и я внезапно вспоминаю, что под ним-то он голый. И ё-мое. Ну, в смысле, я его уже видел, да, но чувство новизны пройдет еще нескоро.

Хочу, чтоб голый и всегда.

В утреннем свете я замечаю другие вещи, другие тени. Солнечные зайчики у него на плече. Золотистые искры в волосках на руках. Хотя такой свет прощает немногое, выдавая кое-где седину и пятнышки на коже, места, где тело обветренное и повидавшее жизнь, а мышцы честно заработаны.

Он был великолепен вчера — на коленях, весь лощеный и где-то плод моих фантазий. И он по-прежнему великолепен сегодня утром — помятый, усталый и настоящий.

Черт, я ж завтрак подавать должен, а не стоять и похотливо пялиться, воображая, что еще я с ним сделаю. И между прочим, кое-что из «еще» — это вполне себе нормальные вещи. Поцеловать, например.

Передаю ему тарелку, слегка ее тряхнув, чтобы воздух наполнился запахами масла и трав. Лори все еще полусонный, так что я прощаю его «Мама родная, да это, кажется, съедобно» выражение лица.

— Правда, не стоило.

— Мне хотелось, — пожимаю я плечами.

— А ты?

Ах да. Я.

— Блин, вообще забыл, представляешь.

Почему-то моя глупость заставляет его улыбнуться. Ё-мое, я, конечно, таким темпом скоро буду гадать любит-не любит на ромашке, но все равно — какая же у него улыбка. От нее янтарные искры в глазах прямо светятся.

— Разделим напополам, — говорит он мне.

Вот так мы и сидим у него в кровати, и он кормит меня кусочками тоста и яичницы, а я чувствую себя таким окруженным заботой, а еще возбужденным и охрененно счастливым. Хочется никуда не уходить и никогда не возвращаться к своей стремной жизни.

Хочется, чтобы вот это было моей жизнью.

Просто крутая яичница, и классный парень, и никаких проблем.

А яичница и правда крутая, между прочим. Я вижу, что она ему реально нравится.

И в этом еще одна прелесть еды: смотреть, как с удовольствием едят другие. Хотя, надо сказать, меня это обычно не заводит, но Лори исключение.

— Где ты так научился готовить?

Я одновременно удивлен и доволен, как слон, что он интересуется. Ну, или просто поддерживает разговор со своим одно-и-две-десятых-разовым перепихом. В любом случае, мне нравится видеть его и таким. Расслабленным, и полусонным, и обласканным. Маленький незащищенный кусочек человека по имени Лори.

— Да нигде, — отвечаю я. Но он вопросительно склоняет голову и явно не даст мне отделаться только этим. — Ну, я вроде как в детстве много для себя готовил.

— Почему? — резко. — Твоя мать и в еду не верит?"

"Опс, кажется, я случайно выставил себя этаким беспризорником, с которым дома плохо обращались и не кормили.