Почему ты ему не помог, Митя? Когда все это… заварилось? Ты же в городе всех и вся знаешь? А ты?..

Он отвел глаза.

– Я его наказать хотел. Потому и не стал.

– Меня ты наказал, Митя, и больше никого. Отвези меня обратно, пожалуйста. Мне на работу рано вставать.

Митяй кричал, что никуда не уедет. Просил, умолял, чуть не на коленях ползал:

– Оля! Поедем со мной! Ко мне! Мы все сначала начнем! Я все сделаю, клянусь!

Но она не хотела ничего начинать заново, вот в чем беда. Она ни о ком, кроме детей, думать не могла. Она никому не верила больше. Никого не любила. И ей никто никогда не будет нужен, кроме Мишки с Машкой.

– Ты, Митя, хороший мужик, наверное… Но это не ко мне. Прости.

Наверное, если бы Митяй тогда предложил ей денег, если бы обещал помочь отсудить детей – она бы согласилась. На все согласилась бы. Жить с ним, спать, ноги мыть, воду пить, тапки носить в зубах. Но он не предложил. Не догадался.

* * *Было воскресенье. Чуть потеплело, и с крыши капало. Солнце шпарило во всю силу, под окном проснулись воробьи… Надежда на весь день укатила на экскурсию, которую сама же и организовала. Ольга была предоставлена сама себе, и от этого остро хотелось повеситься.

Она ненавидела выходные. В будни живется просто и ясно: в четыре часа встал, до восьми вечера – работа, потом – в койку, и спать, и так всю неделю. Но в воскресенье есть свободное время на то, чтобы вспоминать детей, жалеть себя, снова и снова переживать, что у нее отнимут родительские права."

"Ольга послонялась по комнате, взяла с тарелки пирожок с морковкой – Надежда вчера напекла, – пожевала, отложила в сторону. Чем заняться? На улицу выходить не хочется. Там сейчас полно детей, гуляют с родителями, радуются погожему дню… На детей Ольга не могла спокойно смотреть, сразу начинало сердце щемить, и на глаза наворачивались слезы.

Она принесла из сушильни стираное белье, разложила на кровати. Может, в шкафу заодно убраться? А то там черт ногу сломит, в шкафу этом. Где-то у них был рулон оберточной бумаги? Надежда притащила из упаковочного «на всякий случай». Полки застелить, что ли?

Ольга достала из угла бумагу, расстелила на полу, открыла дверцы и критически осмотрела содержимое их, как Надежда выражалась, шифоньера. Чего только нет! Даже картонная шляпа-канотье с бумажной розой – Надежда ее сама клеила для выступления драмкружка.

Ольга вытащила сверток, развернула холстинку, и на пол посыпались кисти, тюбики с краской, пастели… Бог ты мой, да это же ее кисти и краски! Все это Григорий Матвеевич сунул в чемодан перед самым отъездом и наказал рисовать. А она затолкала сверток в шкаф, да и забыла про него.

Ольга опустилась на колени, вдохнула запах красок, подняла с полу черный угольный карандаш. Карандаш привычно лег в руку.