А сейчас просто скажи ей, ладно?

– Ладно… Мам, а ты с Машкой тоже будешь лежать? Когда ей аденоиды вырежут?

Ольга кивнула:

– Конечно, буду.

Мишка задумался, потом спросил:

– А как ты нас заберешь, если ты в Москву укатила?

– Я вас в Москву заберу.

Снова задумался.

– А папу тоже заберешь?

Ольга помолчала немного. Господи, как же ему все объяснить-то?..

– Наверное, папу придется оставить. Наверное, он с нами не поедет.

Мишка вдруг заерзал, засуетился, вывернулся из-под ее руки:

– Ой, я пошел. Мне с тобой нельзя, а я забыл. Забыл я!

Ольга задержала его руку – еще немного, хоть пару секунд…

– Мишка, я тебя люблю очень.

Он подумал немного, потом прижался к ней лицом, обнял:

– Я тебя, мама, тоже люблю.

Схватил рюкзак и опрометью кинулся к воротам.

У ворот уже ждала Зина. Недовольно притопывала ногой:

– Ну? Почему так долго?

Мишка соврал, что классная всех задержала после звонка.

Всю дорогу домой Зина молчала. А сама думала, как бы так Стасу половчее ввернуть, что мальчишка-то уже, между прочим, не грудной. Вон лоб здоровый вымахал! Пусть бы сам в школу ходил! Ей до смерти надоели эти вечные встречи, проводы, прогулки, уроки… Она молодая, ей жить хочется, а не с чужими детьми нянькаться…

* * *После того как Мишка убежал, Ольга долго еще сидела на заднем дворе, курила и ревела.

Выкурив почти пачку, она кое-как успокоилась и пошла к Григорию Матвеевичу.

Дверь была заперта. Странно. Она ведь сообщила, что приезжает. Дозвониться не смогла, но отправила телеграмму.

Послышались шаги на лестнице, на площадку, тяжело дыша, вскарабкалась соседка. Увидела Ольгу, которая топталась у двери.

– Вы к Григорию Матвеевичу?

Ольга кивнула:

– К нему.

Соседка поставила на пол сумку, стала шарить в поисках ключей.

– Нету его. В больнице. Доктор сказал – помирает.

– Как помирает?

– Как, как!.. Господи, да где ж ключи-то?.. Как все люди помирают, так и он. Срок пришел, видать, вот и помирает.

…В больницу Ольгу долго не хотели ее пускать.

– Посещение – с трех до четырех, – бубнила регистраторша. – Завтра приходите.

В конце концов Ольга сунула регистраторше коробку московских конфет, купленных для учителя, и та сменила гнев на милость.

В палате было душно, пахло лекарствами, немытым телом, больничной кухней.

В углу пациенты резались в домино, на койке у окна усталая женщина с запавшими глазами уговаривала страшного, желтого мосластого мужика покушать домашнего.

Григорий Матвеевич лежал, до подбородка накрытый ветхой больничной простынкой, – такой маленький, такой старый, что у Ольги сжалось сердце. Она села рядом, взяла его за высохшую, почти бестелесную руку. Григорий Матвеевич был очень плох. По привычке бодрился, но было видно, с каким трудом дается ему каждое слово.