Да и внешне эта табличка выглядела хвастливо-скромной.

Мы проследовали до магистрали и нашли местечко для стоянки перед больницей. Я прихватил распечатки со списками и вылез из машины.

— Подожди здесь, — сказал я Зверю. — Если не вернусь через час, позвони в похоронное бюро.

Я вскарабкался по склону до почтового ящика номер 48. Обычная картина для Швеции. Никаких указаний, куда идти дальше. Кончается это обычно тем, что вваливаешься через открытую дверь кухни и орешь: «Есть тут кто-нибудь?» Я открыл низкую скрипучую калитку и ступил на хрусткую щебенку дорожки.

Этого было достаточно. Громадная овчарка пересекла газон и остановилась передо мной. Дрессированная — застыла в метре от меня, оскалив зубы. Глухо рычала и повизгивала, но не лаяла.

Я стоял неподвижно. Более неподвижно, чем Карл XII стоял последние лет пятьдесят.

Боковая дверь отворилась, на ступеньках появилась какая-то женщина. Бледное лицо, копна седых волос, белый лабораторный халат, скрывавший худую фигуру. Она взглянула на собаку, потом на меня и улыбнулась.

— Убери чертова пса, — сказал я.

Ей это доставило еще большее удовольствие. Овчарка тявкнула.

— Рюббе, на место! — прозвучал властный мужской голос. Пес поджал хвост. Улегся на землю и взглядом попросил у меня прощения.

— Рюббе, черт ты этакий, — сказал я как можно ласковей. — В следующий раз буду о тебе знать. Получишь молотого перца.

Обходя кусты ежевики, ко мне из-за угла виллы шел мужчина. Лет шестидесяти, реденькие седые волосы, круглое лицо без морщин, серые глаза, плотное телосложение.

— Карл Юнас Бертцер? — спросил я.

— Да, — сказал он сдержанно. — Прошу извинить за собаку.

— Рюббе я не боюсь, — сказал я. — Меня страшит эта мегера, что стоит на лестнице.

Одним-единственным взглядом женщина дала понять, что она думает о моем воспитании. Подозвала собаку и исчезла за дверью.

— Мегера на лестнице — это моя жена, — сказал Бертцер тем же официальным тоном, что и раньше.

— Весьма сожалею, — ответил я. Но не сказал, о чем именно.

Он кивнул, я получил прощение. Он вздохнул, звучно, тяжело и непроизвольно. Серые глаза глядели устало, плечи ссутулены, углы рта опущены.

— Что вам угодно? — спросил он без всякого интереса. И вздохнул еще раз, глубоко, надсадно, откровенно — будто рыгнул.

Настоящий шведский вздох.

У него десять миллионов, а он разочарован в жизни. Карл Юнас Бертцер увенчал свою жизнь лучшим из того, что ему знакомо, и все же недоволен.

Шведский вздох.

Я ухмыльнулся. Пора было пришпорить старичка:

— В четверг умер мой друг. Я нашел его в гараже, он там висел. Вот эти списки каким-то образом имеют отношение к его смерти.

Бертцер долго смотрел на меня. В его мрачных глазах что-то проснулось. Ему уже хотелось засыпать меня вопросами, но он был человек осмотрительный.