Впрочем, преследование «по всем правилам» немецким командованием организованно будет, но позже, когда пожары угаснут сами собой, а беглецы, двигаясь по дороге, успеют углубиться в болотистый лесной массив. Это даст возможность спецназу играть с преследователями в кошки-мышки, сооружая на их пути различные минно-взрывные препятствия и пощипывая их за бока наскоками диверсионных групп.

22 августа 1941 года. 8:15. Брянская область, райцентр Сураж."

"Патриотическая журналистка Марина Андреевна Максимова.

Вот мы и в сорок первом году. Ура! Ура! Ура! А то я ведь даже не надеялась.

После того, как наша команда справилась с заданием по описанию зверств фашистских оккупантов в наших Красновичах двадцать первого века, нам было поручено осветить то, как наш спецназ освобождает из немецкого плена советских солдат. Нет, непосредственно туда, где наши спецназовцы штурмовали лагерь военнопленных, нас не пустили, просто разрешили воспользоваться записями с их нашлемных камер. Впрочем, когда вертолеты Ми-8 и Ми-26 начали доставлять на базу под Красновичами раненых и истощенных людей, то работы хватило всем — и волонтерам, и медикам, и журналистам. Там же проходила сортировка, кого ради спасения жизни надо отправить в госпиталь в наше время, а кого можно и нужно подлечить прямо на месте. Тот, кто видел этот ужас, не забудет уже никогда. После нашего репортажа полстраны потребуют, чтобы война с фашизмом обязательно велась до победного конца. Я, например, с содроганием узнала, что в том лагере, который наш спецназ освободил этой ночью, в нашей истории было замучено сто тридцать тысяч человек, причем не только военных, но и обычных гражданских людей, которых немцы хватали прямо на улице. Если дело пойдет так и дальше, то скоро слово «немец» станет ругательным и даже нецензурным.

На рассвете, когда прилетел последний вертолет с ранеными и больными бывшими военнопленными, нас отправили на отдых, но не обратно в наше время, а тут поблизости, в райцентр Сураж, где разместился штаб нашей 144-й дивизии. Пока Григорий Евгеньевич договаривался с местным начальством насчет заморить червячка, а потом поспать несчастным журналистам, в коридоре школы, которую наши временно приспособили под штаб, я нос к носу столкнулась со старым знакомым Николаем Шульцем.

Милейший Коленька был гладко выбрит и вместо своего чуть потрепанного немецкого мундира одет в нашу камуфляжную форму без знаков различия, которая ему очень шла. В ней он уже не был таким отталкивающе чужим, как в прошлый раз, и я тут же захотела обновить знакомство.

— Здравствуйте, Николай, — сказала я ему, приветливо улыбнувшись, — я вижу, что в вашей судьбе наступили те самые перемены, на которые вы рассчитывали — и, поверьте, очень рада за вас.