Авторитет у Михаила Александровича сейчас на недосягаемой высоте, а его слово котируется так же твердо, как и золотой червонец. Поэтому все его обещания принимаются к обращению с тем же доверием, что и вексель знаменитого Военно-Промышленного банка, главного символа русского финансового империализма. Императорское слово солидно, надежно и является твердой гарантией достигнутых договоренностей. И вот мы оказались здесь, прямо в Будапеште, прибыв по железной дороге (при полном содействии со стороны революционных властей): штабы в классных вагонах, боевые подразделения в плацкарте, пушки на платформах, кони в теплушках.

А все дело в том, что пункт третий предъявленных императором кондиций гласил, что на то время, пока в Венгрии путем всеобщих выборов не сформируется новая законная власть, ответственность за безопасность мирного населения и поддержание правопорядка берет на себя русская императорская армия."

"Война с Австро-Венгрией, длившаяся меньше месяца, по большей части уже закончилась. От нее остался только очаг в Боснии-Хорватии, которым в основном теперь будет заниматься сербская армия, а русские войска густо, точно косяки идущей на нерест рыбы, поворачивают на юг, в направлении линии Фракийского фронта, лениво погромыхивающей канонадой.

Там братушки уже измаялись лениво перестреливаться с турецкими аскерами, ибо Македонию и Западную Фракию они уже съели вплоть до устья реки Марица, а биться один на один с отмобилизованной османской армией силенки у них слабоваты. И наш корпус в этом движении не исключение. Тут в Будапеште вместе со мной только первая бригада корпуса; остальные его части следуют на юг, где нам в самом ближайшем будущем предстоит биться за Черноморские проливы (а если смотреть шире, то за устранение из русских соседей последнего патологически враждебного государства).

Но сейчас мы здесь, в революционном Будапеште. Обстановочка – дикая помесь из сцен Парижской коммуны и нашего октября семнадцатого года. Повсюду множество красных знамен, транспарантов с надписями на венгерском языке, гуляет штатская публика, вдыхая воздух свободы и украсив себя большими сочными алыми бантами – у мужчин они приколоты к петлицам, а у дам к шляпкам.

Эти красные банты тут повсюду, а у тех, кто несет службу – вместо них нарукавные повязки. Ими украшены железнодорожные рабочие, станционные служащие, полицейские, а также извозчики и прочие работники бытового обслуживания – вплоть до лоточников, продающих горячие пирожки.