Околеет? Отравить они её, что ли, хотят? Как Мария Медичи наваррскую королеву? Ах, злодеи!

— Еремей Умбертович…

— Что это вы, Пикин, в глаза не смотрите? Или забыли про расписку? А про ту шалость? Это ведь каторга, без сроку.

— Ладно пугать, не из пугливых, — огрызнулся преображенец. — Нашёл чем стращать — каторгой. Бутылку подменить дело ерундовое, да только вот какая оказия… Пропала склянка-то.

— Что-о?! Как пропала?!

— Ума не приложу. В спальне у меня была, в сапоге. Думал, никто не залезет. А нынче утром сунул руку — пусто.

— Это Маслов, — простонал итальянец. — Он, ворон, больше некому. Тогда непонятно одно: почему вы ещё на воле? Или не опознал? Навряд ли. Он у старухи каждый день, не мог не заметить, что склянка точь-в-точь, такая же. А если… Тс-с-с! Что это? Вон там, на печи!

Ax, беда! Выдала Митю несмышлёная Зефирка. Надоело ей тихо сидеть, зашебуршилась, заелозила, да и брякнула каким-то из своих сокровищ.

— Мышь.

— Странная мышь, со звоном. Ну-ка, кликните слуг.

— Зачем слуг? Сам взгляну. Я, Еремей Умбертович, ужас до чего любопытный.

Внизу, совсем близко, загрохотало — это Пикин лез любопытствовать. Не торопился, лиходей, да ещё напевал хрипловатым голосом:

Ни крылышком Амур не тронет,Ни луком, ни стрелой.Псишея не бежит, не стонет —Свились, как лист с травой.В щель просунулась ручища, блеснув золотой пуговицей на обшлаге.

Митя вжался в самую стену, затаил дыхание. Да где там — не укроешься: капитан-поручик шарил обстоятельно, не спеша.

Парапетам, парапетам, согласием дыша.Та цепь тверда, где сопряженна с любовию душа…Глава пятая

ИСТРЕБЛЕНИЕ ТИРАНОВ

Едва цепь, соединявшая душу Ивана Ильича Шибякина с телом, оборвалась, как сразу же выяснилось, что всё обман — никакого конца света не предполагается. Небо немедленно посветлело, облака из чёрных снова стали белыми, да и солнце передумало гаснуть. Какой там — оно засияло ещё пуще, торопясь завершить свой недолгий осенний маршрут.

Когда же на город сошли густые ноябрьские сумерки, Николас Фандорин оторвался от уютно мерцающего экрана, потянулся и подошёл к окну."

"Одуревшему от программирования взору Москва явилась странно расплывчатой и даже, выражаясь языком компьютерным, глючной. На первый взгляд обычный вечерний ландшафт: разноцветные рекламы, волшебно-светозарная змея автомобильного потока, извивающегося по Солянке, подсвеченные прожекторами башни Кремля, вдали — редкозубье новоарбатских «недоскрёбов». Но, если присмотреться, все эти объекты имели различную консистенцию, да и вели себя неодинаково. Кремль, церкви и массивный параллелепипед Воспитательного дома стояли плотными, непрозрачными утёсами, а вот остальные дома едва приметно подрагивали и позволяли заглянуть внутрь себя.