Сделав невозмутимое лицо (а что еще оставалось?), Ника холодно сказал:

– Делаю вывод, что условия, выдвинутые господином Куценко, вам известны.

– Известны-известны. – Жанна показала ему большой палец. – Классные условия. Ты, Ника, показал себя молодцом.

Олег Станиславович кивнул.

– Да. Подите, скажите Куцему, что все нормально. А про пыльцу невинности это я пошутил. Цыплячья грудка и сиротские хрящики мадемуазель Миранды меня нисколько не привлекают. Вперед! Фигаро здесь – Фигаро там. А мы пока ударим по дижестивчику. Верно, золотко?

* * *Он думал, что ночью не сомкнет глаз.

Прилег на кровать больше для порядка. Закинул руку за голову, стал представлять себе, как все завтра произойдет. Что если в Ястыкове подлость окажется сильнее прагматизма?

Зажмурился, представил.

Два приглушенных щелчка. Высокий мужчина и худенькая девушка ни с того ни с сего падают на асфальт. К ним подходят, наклоняются, не могут понять, в чем дело. А тем временем двое или трое парней как ни в чем не бывало уходят прочь, растворяются в толпе…

Просто поразительно, что с такими видениями Фандорин все-таки уснул. Единственным объяснением могла быть усталость.

Как-никак вторая бессонная ночь подряд.

На рассвете он проснулся оттого, что скрипнула дверь и по полу прошелестели невесомые шаги.

Спросонья сказал себе: это Алтын вставала в туалет. Собирался упасть обратно в сон, и вдруг вспомнил, где он. Рванулся с подушки.

У приоткрытой двери стояла Мира. Она была в розовой пижаме с жирафами – очень похожей на ту, в которой спала четырехлетняя Геля.

– Тс-с-с, – приложила палец к губам ночная гостья.

Прикрыла дверь, бесшумно пробежала по паркету и села на кровать.

– Ты что? – прошептал он.

 – Как ты вышла из комнаты?

– Стояла у двери, слушала. Ждала, пока этот в сортир уйдет или еще куда. Вот, дождалась.

– Но в кухне же еще один! Мог услышать. Мира усмехнулась, ее глаза блеснули мерцающими огоньками.

– Как же, услышит он. Я умею ходить вообще без звука. Мы ночью всегда из палаты в палату шастали. Смотри, смотри, что я нашла! В пижаме было.

Он наклонился к маленькому бумажному квадратику. Напрягая глаза, прочел: «Не бойся, доченька. Папа тебя спасет».

– Видал? – возбужденно спросила она. – Я всю ночь не спала, хотела тебе показать! Подвинься, я замерзла.

Залезла к нему под одеяло, прижалась ледяными ногами.

Спокойно, приказал себе запаниковавший Николас. Это невинная детдомовская привычка. Осторожно, чтоб не обидеть, отодвинулся, но Мира немедленно придвинулась вновь.

– Ты такой теплый! И длинный, как удав из «Тридцать восемь попугаев». – Она прыснула. Оперлась на локоть, мечтательно сказала. – Он вообще застенчивый. Вроде как стесняется меня. А тут «доченька». Никогда так меня не называл. Значит, не сердится.