Ещё совсем немного покрасовавшись перед мужем, соблазняя его обнажённым телом, азартом во взгляде, я повернулась к исчерченному углем холсту. Девушка, изображённая на нём, была обнажена и смотрела на меня, будто желая потягаться в совершенстве. Уже второй раз за вечер я была вынуждена признать, что она прекрасна. Прекрасна во всём.

На заднем плане эскиза виднелась та самая дверь, которую я могла наблюдать прямо сейчас в комнате, а в глазах только-только утолённый сексуальный голод. Красавица была слегка растрёпана, но, безусловно, довольна собой.

Развёрнутые в неге плечи, выставленная напоказ грудь, приоткрытые губы… Художник постарался вложить в холст своё окрепшее желание, страсть, неприкрытый интерес.

Я оглянулась на Мартина, но он так и лежал на спине, глядя в потолок. Ревновать его к тому, что происходило двадцать лет назад, было совершенно глупо. Вот только одно «но» никак не давало покоя.

– Мартин, вы с братом не поделили подружку? – проронила я, и он встрепенулся, непонимающе нахмурился и только потом, глянув на рисунок, шумно вытолкнул из себя воздух и решительно вскинул подбородок, явно намереваясь сдержать удар.

– Ты увёл его девушку или... Ну да, конечно… – складывая в мыслях обрывки слов, претензий, догадалась я. – Астафьев увёл её у тебя!

– Не увёл, – сухо обозвался Мартин и упал обратно на матрац. – Подобрал, когда мне она стала не нужна.

– Всё дело в этом? – нахмурилась я и… вернулась в постель. – Ты любил её настолько, что до сих пор не можешь ему простить?

– Вику было сложно любить. Она вызывала страсть, похоть, желание… А ещё обладала удивительным даром: создавать идеальную картинку.

Она хотела блистать, срывать овации, хотела, чтобы я писал её обнажённой. Она так многого хотела… – брезгливо поморщился Мартин, хотя его голос не выражал никаких эмоций. – И ей было абсолютно всё равно, от кого она будет это «многое» получать.

– Твоя мама сказала, что они с Павлом встречались достаточно долго.

– Ну да… наверно… – отмахнулся он, не имея ни малейшего желания тратить на это время.

– И ты не испытывал ревности?

– О-о, поверь, мне было уже не до того! – сипло рассмеялся Мартин и посмотрел на меня, прожигая потемневшим взглядом насквозь.

– Душ отменяется, – оповестил он хриплым, колючим от холода и отстранённости голосом.

А уже в следующее мгновение я оказалась под ним. Таким сильным, горячим уверенным… Дыхание сбилось, а глубоко внутри всё замерло, в томительном ожидании и предвкушении новой, незабываемой порции удовольствия.

От сонного, мягкого, с хмельной улыбкой Мартина не осталось и следа. Сейчас он требовательно брал то, что считал своим.