Кроме неё никто не мог взять.

Она была ужасно сильной и невероятно слабой, той самой, которую мама в пять лет поднимала на руки во время снегопада в декабре.

Той самой, которая, стискивая зубы, выбиралась из отчаяния и боли после выкидыша.

Той самой, которая ещё летом сидела у меня в квартире на Пархоменко и, давясь собственной болью, дарила мне шанс.

Другая бы не смогла, сил бы не хватило.

Другая бы испугалась.

А моя Вика смогла.

Я почему-то в один момент понял, что по-прежнему оставался для неё самым главным человеком, самым мужественным человеком, самым сильным. Но чтобы понять это, мне пришлось полгода самому жить в аду и её вести по нему.

И за это я себя ненавидел.

— Ну что, Стрижницкий? Ты будешь поздравлять меня? — Оттолкнувшись, с вызовом спросила Вика и вздёрнула подбородок, а я видел, что замёрзла, нос покраснел, и её удлинённое пальто бежевого цвета с меховой оторочкой по вороту ни капельки не спасало.

— Буду. Ресторан давно заказан и ждёт тебя.

— Ты знал? — Вика вспыхнула и ударила кулачком меня в грудь.

— Я был в этом уверен, — улыбнулся. Усадил в машину, сам был за рулём, Вика ёрзала по своему сиденью, наклонялась к заднему, перетряхала сумку. Я понять не мог, что она ищет, и только зайдя в ресторан, когда она шмыгнула в дамскую, а потом вернулась через несколько минут, я понял, в чем была вся суть.

Сегодня на Вике было пудрового цвета платье. Атласное, гладкое, скользящее.

Но вот одного аксессуара на ней не было.

Миниатюрная, тонкая, почти прозрачная бархотка из органзы, украшенная камнями. И камушек такой свисал прямо в яремную впадину в форме звёздочки.

Я туго сглотнул, глядя на то, как на её шее натянулось это украшение.

А Вика, подойдя к столику, медленно опустилась на своё место.

Закинула ногу на ногу и, глянув на меня из-под ресниц, улыбнулась.

Она поняла, куда я смотрел.

Она поняла, на что я так пристально глядел.

И после того, как официант принял заказ, она, чуть наклонившись ко мне, тихо прошептала.

— Это, конечно, не чокер. Но мне показалось, что с чего-то уже можно начать. Да, Олег?

Я ощутил, как у меня в штанах все потяжелело.

Внизу живота запульсировало неуправляемое желание.

А тонкая ладонь скользнула от колена выше к бедру.

— Почему ты молчишь? — Пряча глаза за пушистыми ресницами, спросила Вика.

— Я, я….

— Слушай, Олег. — Она наклонилась ко мне и, проведя губами по мочке уха, тихо произнесла.— Ты же тоже меняешься. Ты же принимаешь меня такой, какая я есть, с моими загонами, с моим азартом, с моим желанием первенства. И теперь тебя это не беспокоит. Потому что ты меняешься. С детьми меняешься. Дэн тебе в рот заглядывает, потому что ты с ним разбираешь дела, Вероника пищит потому что ты говоришь с ней о новостях на немецком.